был случай, когда земля не раскололась, а человек все равно умер. Всем это показалось странным, но его все же понесли хоронить. Вернувшись, обнаружили, что ведунья, которая никуда не пошла, беснуется у себя в доме, ест землю, катается по полу и кричит, что тот человек не умер, что это джинн вынудил людей принести его к нему. Но ее не послушали. Она буянила целые сутки и в конце концов так разошлась, что люди все-таки пошли и раскопали могилу. Покойника похоронили лицом вверх, но обнаружили его перевернутым лицом вниз. Одежда на нем была вся разодрана, повязка на голове совершенно сухая, а уголки рта – влажные и липкие. Он был похоронен заживо.
– Господи Иисусе! Прошу тебя, сделай милость, замолчи! – вскричала я. Услышав мой возглас, заплакал и задрыгал ножками младенец. Снова налетел порыв ветра. Гул ночи, крадучись, подбирался к нам издалека, и даже ветер был не в силах заглушить этот едва уловимый протяжный стон. Я подняла голову и увидела, что в небе показалась луна. За спиной с тихим шорохом на нас черной тенью надвигался лес.
– Что ты орешь, как ненормальная? – воскликнул Хосе и поднялся с места.
– Ты куда?
– Я спать пошел. Вы уже закончили?
– Останься, прошу тебя!
Из темноты раздался раскатистый смех, слившийся со зловещим дыханием ночи. Мне стало еще жутче от того, что этот дьявольский хохот принадлежал Хосе.
Я подползла к Идрису и с силой ущипнула его за плечо.
– Что же ты творишь, черт эдакий? – прошипела я. – Зачем ты привез нас в это гиблое место?
– Разве ты сама этого не хотела? – Он бросил на меня лукавый взгляд.
– Замолчи! – Я снова ущипнула его. – Таня с ума сойдет, если узнает!
– О чем вы там шепчетесь? Что опять не так? – жалобно, срывающимся голосом спросила Таня.
Снова послышался едва уловимый стон. В ужасе я схватила клубень батата и бросила его в сторону леса с громким криком:
– Замолчи, демон! Мы тебя не боимся!
– Сань-мао, не иначе у тебя психоз начинается, – весело рассмеялся ничего не подозревающий Мигель.
– Давайте спать! – Идрис встал и пошел к своей палатке.
– Хосе! – снова позвала я. – Хосе!
Из палатки сверкнул луч фонарика.
– Я иду, посвети мне! – крикнула я и со всех ног понеслась к палатке, волоча за собой спальник.
Все разошлись по своим палаткам. Я бросилась к Хосе и, дрожа всем телом, вцепилась в него.
– Хосе, Хосе, все это время мы… мы во владениях джинна! Ты… я…
– Я знаю!
– Когда же ты узнал?
– Тогда же, когда и ты.
– Но ведь я ничего не говорила… О боже, джинн сделал тебя провидцем!
– Сань-мао, нет никакого джинна.
– Есть, есть… Это он стонет, пугая людей!
– Нет его! Нет! Говорю тебе: не-ту!
– Он есть, он есть! Ты не ходил в чащу, поэтому не веришь! Для меня он есть, он существует! Я была в лесу…
Хосе вздохнул и обхватил меня руками. Я затихла.
– Спи! – прошептал он.
– Слушай! Слушай, – шепнула я.
– Спи, – снова сказал он.
Я лежала не двигаясь. Усталость одолела меня, и я не заметила, как погрузилась в глубокий сон.
Когда я проснулась, Хосе рядом не было. Его аккуратно сложенный спальный мешок лежал у меня в ногах. Солнце давно взошло, но было еще холодно; воздух наполнился влажной утренней свежестью.
Мир вокруг просыпался. Пустыня покрылась теплым румянцем зари. На диких колючках вдруг показались красные, словно фасолины, ягодки. Низко пролетела, хлопая крыльями, какая-то птица.
Растрепанная, я вылезла наружу и вновь посмотрела в сторону деревьев. В лучах солнца они оказались маленькой, ничем не примечательной рощицей, припорошенной пылью и песком, беспорядочной и унылой, ни капельки не таинственной.
– Ку-ку! – окликнула я Хосе и Идриса, выкапывающих клубни батата.
Идрис нерешительно взглянул на меня.
– Смотрите не съешьте весь батат, – весело сказала я. – Оставьте немного для Тани, чтобы было чем заманить ее сюда в следующий раз.
– А ты?
– А я есть не буду, только чаю выпью.
Я посмотрела на Идриса и широко улыбнулась.
Комментарии
К рассказу «История одной свадьбы»
1. Сань-мао цитирует китайского философа Мэн-цзы (372–289 гг. до н. э.): «Мэн-цзы сказал: Я люблю рыбу, но люблю также и медвежью лапу. Если я не могу иметь и то и другое, то я оставлю рыбу и возьму медвежью лапу. Я люблю жизнь, но люблю также и справедливость. Если я не могу иметь и то и другое, то я предпочту справедливость». (Перевод В.С. Попова.)
К рассказу «Соседи»
2. Цитата из трактата «Чжуан-цзы» (III в. до н. э.): «К тому же благородный муж в общении пресен, как вода, низкий же человек в общении сладок, как молодое вино. Благородный муж и в близости пресен, низкий человек и в разлуке сладок. А тот, кто бездумно сходится, бездумно же и расстается». (Перевод В.В. Малявина.)
К рассказу «Лесенка в небо»
3. Чжуан-цзы (Чжуан Чжоу) – китайский философ, живший в IV–III вв. до н. э., автор одноименного трактата, представляющего собой сборник даосских притч и являющегося одним из основополагающих текстов даосизма. В одной из притч Чжуан-цзы рассказывает, как увидел себя во сне бабочкой, беззаботно порхавшей среди цветов и не знавшей, что она на самом деле – Чжуан-цзы. Проснувшись, Чжуан-цзы не знал, то ли он Чжуан-цзы, которому приснилось, что он – бабочка, то ли бабочка, которой приснилось, что она – Чжуан-цзы. И заключил: «Вот что такое превращение вещей!»
4. Сань-мао цитирует стихотворение знаменитого танского поэта Ли Шан-иня (813–858) «Драгоценная цитра»:
Нефритом украшена цитра моя,
И струн на ней пятьдесят.
И все эти звонкие струны со мной
О давних днях говорят,
Мудрец Чжуан-цзы в глубоком сне
Сияющей бабочкой был.
Ван-ди после смерти все чувства свои
В лесную кукушку вселил.
А в южных морях под взором луны
Текут жемчуга по щеке.
На синих полях под лучом дневным
В прозрачном яшма дымке.
О всех этих чудных явленьях не раз
Придется мне размышлять.
Но надо признаться, сейчас на моей
Душе печали печать.
(Перевод Анны Ахматовой)
5. Цитата из стихотворения поэта Сунской династии Синь Ци-цзи (1140–1207):
Помню, в юные годы, когда не знал,
что такое печали горечь,
Я, бывало, любил
на башню взойти
И стихи сочинить, в которых себе
пел о выдуманных печалях…
Вот теперь, когда я познал до конца,
что такое печали горечь,
Рассказать
