Еще два перехода, и он будет в Ольвии… Фарнабаз мечтательно вздохнул. Интересно, куда теперь побегут колонисты? До Ольвии его Тьма дойдет быстро. Последняя часть маршрута пролегла над самим морем. Это была длинная лента каменистого плато, по которому идти одно удовольствие. С одной стороны плескалось ласковое летнее море, и золотом отсвечивала узкая полоска песчаного пляжа, а с другой — высились крутые обрывы песчаника. На всякий случай Фарнабаз отправил часть конницы охранять войско сверху, но там были такие густые заросли, что кони не могли пройти, поэтому можно было не опасаться нападения скифских гиппотоксотов.
Немного поворочавшись, Фарнабаз постарался успокоиться и уснул…
После победы над Ариарамном ольвиополиты воспрянули духом. В знак дружбы каллипиды подарили им все четыре пентеконтеры (по крайней мере так сказал Радагос, когда привел суда в бухту Ольвии), захваченные у каппадокийцев, и жители Ольвии всегда находили свободный час, чтобы сходить в порт, полюбоваться кораблями-красавцами, и с небрежной снисходительностью гордо похлопать пентеконтеру по крутому боку — мол, и мы кое-чего стоим.
На самом деле, каллипидам такие большие пятидесятивесельные корабли были ни к чему. Им хватало своих маленьких миопаронов. Но попроси их Радагос, чтобы они добавили к этому подарку еще десяток судов, скифо-эллины отдали бы их с радостью. Многие видели его в бою, и то, как он сражался, привело пиратов-каллипидов в восхищение. В принципе Радагос единолично захватил две пентеконтеры: сначала на одной выкосил половину команды, а затем перебрался на другую, где каппадокийцы, едва завидев его, начали бросаться в воду, потому что Радагос в этот момент показался им божеством смерти.
Поэтому джаниец привел в Ольвию не только захваченные корабли, но и команды на них из каллипидов, а также четыре сотни хорошо вооруженных воинов. Все уже знали благодаря Радагосу, что на Ольвию идет десятитысячный отряд персов, и подготовка к их встрече шла полным ходом. На подсыпке валов работали все, даже Алким, который терпеть не мог никакой физической работы. Но если до этого он имел возможность вместо себя поставить слугу или раба, то теперь такой номер никак не мог пройти, потому что все вольноотпущенники, рабы и беженцы с других, более мелких, полисов трудились от зари до зари.
Во всю шли и тренировки гоплитов. Многие из них нагуляли лишний жирок, и теперь полемарх Гелиодор вместе со стратегами гонял их до седьмого пота. Собственно, профессиональных воинов в Ольвии не было, только ополчение, и лишь сотня имела полное вооружение гоплита: копье, большой овальный щит, меч, панцирь, набедренники и шлем. Остальных собирали, что называется, «с миру по нитке». Оружие гоплитов было дорогим, и не каждый ольвиополит мог себе позволить его приобрести, поэтому многие имели только копье с прочным кизиловым древком и щит. Этого вполне хватало, чтобы молодого человека зачислили в отряд тяжеловооруженных гоплитов.
На поле за Ольвией тренировались лучники и пращники; с этим, в принципе недорогим оружием могли управляться практически все ольвиополиты. Было много забот и у наварха. Триеры, пенконтеры и прочие суда, гораздо меньших размеров, тоже оснащались для сражений. Тренировались команды, гребцы и воины, в основном лучники, которым предстояло сражаться на воде. Попробуй попади в цель, когда корабль постоянно покачивает на волне…
Хозяин харчевни-капелеи Фесарион страдал. Это же какие убытки?! Харчевня почти все время пустовала, потому что люди были заняты работой, а если кто и забегал выпить винца, то делал это торопливо и сразу же убегал. Что за жизнь пошла, поговорить не с кем! Фесарион грохнул со зла своим кулачищем по столу, и на шум прибежала Санапи.
— Опять колобродишь? — спросила она недовольно.
— Я тебя звал?
— Нет.
— Так чего же ты приперлась?!
— Ой-ой, какие мы грозные… — Санапи независимо уперла кулачки в бока. — Пойди лучше дров наколи, а то печь топить нечем. Слуги и рабы землю таскают в корзинах, валы подсыпают, а ты мух на потолке считаешь. Одни дармоеды остались на хозяйстве.
— Ах ты!.. — Фесарион не нашел нужных слов, поэтому схватил первое, что попалось ему под руку, — это был пустой кувшин — и бросил в Санапи.
С таким же результатом он мог бы ловить ветер рыбацкой сетью. Санапи юркнула в подсобное помещение со скоростью потревоженной белки, а кувшин разбился о стену на мелкие осколки. Фесарион тут же начал корить себя за невоздержанность — кувшин ведь денег стоил.
Санапи затронула больную тему. Практически все физически здоровые жители Ольвии работали на строительстве защитных сооружений, только харчевники прохлаждались. В этом был свой смысл. Магистрат решил, что трудовому люду нужно где-то поесть и выпить чашу вина для поднятия духа, поэтому все харчевни работали. У них забрали только рабов и слуг, оставив на хозяйстве одного-двух человек. Но Фесариону не повезло. Его заведение находилось слишком далеко от фронта работ, поэтому народ обедал у других харчевников, в Верхнем городе. Он надеялся хотя бы на команды суден, но наварх — чисто тебе зверь! — вообще никого на берег не отпускал, все проводил разные занятия и тренировки. В общем, куда ни кинь, в какую сторону не глянь, а этот год для Фесариона сулил одни убытки.
«Проклятый Перс! — ярился харчевник. — Мало ему своих земель, так он на наши позарился. Вот гад!». Фесарион готов был съесть Дария живьем и без соли.
— Эй, хозяин! Кто-нибудь тут есть? — сильный мужской голос заставил Фесариона вздрогнуть.
Он как раз ползал по полу, собирая черепки от кувшина, так как точно знал, что Санапи и пальцем не шевельнет, чтобы навести порядок. Уж очень он ее разозлил. Теперь придется ублажать Санапи подарками и разными любезностями, чтобы она этой ночью оказалась на его ложе…
— Есть… — прокряхтел Фесарион, поднимаясь во весь рост. — Выпить или покушать? — спросил он, приятно улыбаясь.
Перед ним стоял статный воин с двумя мечами у пояса. Вряд ли кто в Ольвии мог узнать Радагоса-Одноухого, который обычно подряжался на разные работы в порту и других местах. Тогда на нем была ветхий хитон, голову обычно он держал опущенной, изображая покорность, за что его наниматели и ценили, — любую работу он делал быстро, толково, в срок, и никогда не спорил о размере оплаты.
Теперь Одноухий носил красивый кафтан темно-красного цвета, и не абы какой, а из кожи буйвола, выделанной лучшими мастерами Египта. Она была очень мягкой, эластичной, не стесняла в движениях, и одновременно служила панцирем — редко какая стрела могла пробить такой кафтан. Он был подпоясан нешироким ремешком, на котором висели какие-то амулеты (серебряные! — отметил про себя Фесарион), брюки его были пошиты из тонкой красноватой замши, а сапоги вовсе не похожи на скифские — с высокими голенищами из толстой кожи; они вполне могли сойти за поножи.
