только ныряйте и приносите закладки, а все детали мы продумаем. Никаких перехватов в небе, никаких гиел, столь любимых его чокнутой дочкой. Нормальные условия жизни и быта. Каждому семейному шныру – квартиру. Поле у Копытово застроить нормальными таунхаусами для бывших шныров, которые не могут проходить за ограду, но хотят всегда быть рядом. Спортзал, бассейн, спортивные врачи, правильное питание, витамины и т.д. помогут быстрее восстанавливаться между нырками. А сейчас что? Сумасшедшая бабка с кастрюлями, завязывающая в узел лом – и она же, кажется, и роды у кобыл принимает в том же фартуке! Стерильность, блин, версия «восемь-ноль»!
Далее: оптимизация самого нырка! Эффективнее будет искать закладки бригадами по три-пять человек. Более опытные ищут, одновременно обучая неопытных. Все найденные закладки оставляются на промежуточном складе, устроенном там же, на двушке, сортируются по степени своевременности, и более опытные шныры проносят их через болото. Потерь тогда будет втрое меньше. Одновременно работать над изучением природы закладок и характера их дара, чтобы уменьшить возможные деформации.
А то сейчас как? Берсерк перехватывает в небе закладку силы, предназначенную для кого-то другого. Насмотревшись фильмов про супергероев, он решает, что и ему сила не помешает, сливается с закладкой, после чего становится настолько тяжелым, что проламывает земную кору и навеки исчезает где-то в гранитах и базальтах.
Поехали дальше. Какие еще планы?
а) Составить геологическую и географическую карты двушки. Давно же собирались, но нарисовали только какое-то безобразие в стиле викингов или Марко Поло, которые шпарили все по памяти, пропуская целые страны и изображая на берегах придуманных чудовищ.
б) Завезти на двушку необходимое оборудование: мониторы, сканеры, разные поисковые устройства из арсенала геологов. Говорите, на двушке они растекутся, потому что там пластик, микросхемы, электроника и т.д.? Ничего! Сделаем из натуральных материалов. Конечно, это потребует колоссальных расходов, но расходы оправдают себя.
Кавалерия слушала внимательно и не перебивая. И Сухан тоже слушал. Брови Кавалерии несколько раз начинали смыкаться, когда Долбушин говорил о своей дочери. Нет, ее имени он не называл, но голос пытался передразнить, и тогда Кавалерия хмурилась еще больше. Там, наверху, начинали уже нервничать.
– А если просто вытащить его отсюда? – спросила Кавалерия у Сухана.
– Не получится, – отозвался тот. – Эта зеленая муть за ним и наверх потянется.
– Долбушин сам ее подпитывает. Так закопался в своих придуманных мирах, что реальный мир для него перестал существовать. А если оставить его здесь?
– Умрет. Вон уже еле шепчет… Надо, чтобы эта зеленая муть сама его отпустила.
Кавалерия задумалась. Сверху в трещину просунулась голова Яры.
– Точка абсурда! – предложила она. – Помните, вы нам рассказывали, как Арсений Тартилло пытался ведьмарей к Луне примагнитить?
Кавалерия хмыкнула:
– Не примагнитить и не ведьмарей! Арсений Тартилло предлагал с помощью системы зеркал спроецировать на поверхность Луны силу нескольких мощных закладок. Создать так называемую «ТОЧКУ АБСУРДА». В этой точке один и тот же предмет можно наделить противоречащими свойствами – например, «тяжелый и легкий», «огромный и маленький», «самый горячий и самый холодный». По мысли Арсения Тартилло, это должно было вывести из игры всех эльбов, прорвавшихся в наш мир, оглушить всех опекунов, ну и так далее. Но, увы, это лишь мечты. Таких зеркал ШНыру не потянуть. Да и как передать силу закладок через зеркала?
Сухан недоверчиво покосился на Кавалерию:
– И как эта точка абсурда выведет эльбов из игры?
– Там сложное объяснение. Надо читать философские труды Тартилло. В общем, если совсем упрощенно, то в человеке присутствует творческая энергия – редчайшая вещь во Вселенной. Она дар неба. И вот в людях она есть, а в эльбах нет, хотя люди – существа в сравнении с эльбами намного менее мудрые. Но тут мудрость эльбам только мешает.
– Это еще почему? – спросил Сухан.
Кавалерия как ребенка погладила бормочущего, не слушающего ее Долбушина по голове и ответила Сухану:
– Видишь ли, человек чуду не удивляется. Не пытается чудо постичь, на чудо замахнуться, сдернуть с чуда завесу. Просто воспринимает его как данность. Допустим, у нас в подвале ШНыра появился бы выключатель солнца – обычный такой выключатель, как для лампочки. Щелк – солнце зажглось, щелк – солнце погасло. Нереально, глупо, нелогично! И главное: как работает – непонятно! Первую неделю мы бы щелкали этим выключателем каждую минуту, чесали бы в затылке, удивлялись, но постепенно нам надоело бы его трогать и мы бы уже ворчали: «Эх, только я гулять вышел – опять какой-то гений выключил солнце! Пойти ему по шее надавать!» Или: «Слышь, Вась, ты вроде ничем не занят? Иди включи солнце! Надо чуток погреться!»
– А эльбы?
– Эльбам надо до всего докопаться. Если бы возникла «точка абсурда» – такой вот выключатель в подвале, – она бы противоречила их представлению о мире, и у них перемкнуло бы мозг. Ну как у мухи в невесомости. Так, во всяком случае, считал Арсений Тартилло. Он говорил: «У эльбов нет сердца, а где нет сердца – там нет творческого мышления и пространства для чуда. Потому их мир и задохнулся, что они пытались жить разумом там, где нужно пускать вперед сердце, любовь и веру».
– И где мы возьмем такую «точку абсурда» здесь? – крикнула сверху Яра. – Может, придумаем что-то?
Кавалерия сочувственно разглядывала Долбушина, который уже был похож не на человека, а на древнюю статую в пещере, куда есть постоянный доступ света и воды. Толстый слой зеленого мха покрывал его руки, ноги, одежду, лицо. Мох этот шевелился, и казалось, что на подбородке у главы форта произрастает зеленая борода.
– Ничего особенно абсурдного нам, конечно, не соорудить – но тут ведь и не эльбы, а так… первосущность какая-то болотная… Растения-паразиты… – произнесла себе под нос Кавалерия. Она зажмурилась. Лицо у нее стало просящим, напряженным, почти страдальческим. Она быстро коснулась нерпи, и рука ее по локоть исчезла. А еще мгновение спустя появилась вновь.
На ладони у Кавалерии плясал крошечный живой огонек. Желтый, переходящий в красный, затем в рыжий, и образующий быстрые завихрения. Кожу огонь не обжигал. Жара от него тоже не было. И, главное, непонятно, что его кормило. Это был просто огонь – материальный, живой, но ничем не подпитывающийся. Все, кто стоял вокруг, неотрывно смотрели на него и испытывали непонятную, осветляющую радость.
Даже Долбушин, бормочущий, запутавшийся в паутине из бесконечно ветвящихся «если», поднял голову и вначале рассеянно, а потом все более осмысленно уставился на огонек. На его лице таяли и оплывали зеленые водоросли. Вот они повисли пеной, вот стали отдергиваться и сворачиваться. То же происходило и с водорослями на стенах. Они забивались
