— Черт, да тут пусто!
В ответ на этот возглас прозвучал радостный рев. Захлопнув дверцу — странно, но защелка была изнутри — матрос принялся прыгать по клетке, как бабуин, и громко, утробно ухать. Сперва я подумал, что он ошибся, и оглянулся на женщину с карликом. Но те спокойно глядели на матросов; если звери в клетках и были, то, вероятно, никакой опасности не представляли. Потом к первому матросу присоединился второй, и вместе они подтащили домик к самым прутьям; тот был действительно пуст.
Я невольно уставился на молодую женщину. Неужели в этом и заключался весь смысл — что никаких животных не было (по крайней мере, в большинстве клеток), и что на показ выставлялись пустые клетки: сущность заточения в чистом виде, со всеми вытекающими двусмысленностями? Может, это абстрактный зоопарк — своего рода причудливый комментарий на тему смысла жизни? Впрочем, казалось мне, для женщины и карлика это, пожалуй, слишком сложно; наверняка должно быть какое-нибудь более очевидное объяснение. Может, когда-то животные и были, но постепенно издохли, а девушка с карликом обнаружили, что все равно обязательно хоть кто-нибудь, да придет взглянуть на пустые клетки; примерно так же должно притягивать заброшенное кладбище. С течением времени они перестали брать плату за вход и, бесцельно мотаясь от города к городу…
Прежде, чем я успел довести эту логическую цепочку до конца, сзади раздался громкий выкрик. Задев меня за плечо, мимо пробежал матрос. Обнаружив, что клетки пустые, матросы перестали как бы то ни было себя сдерживать — и принялись гонять между повозок карлика. Стоило ситуации выйти из-под контроля, женщина поднялась по ступенькам и скрылась в фургоне, а бедный карлик остался один против всех. Ему сделали подножку, он полетел вверх тормашками, и с него сорвали шляпу.
Выбежавший передо мной матрос поймал брошенную ему шляпу и хотел зашвырнуть ту на крышу клетки. Шагнув вперед, я удержал его занесенную руку, но он вырвался. Карлик тем временем скрылся из виду, а другая группа матросов принялась разворачивать одну из повозок, чтобы столкнуть к реке. Еще двое матросов добрались до лошадей и пытались усадить на них своих женщин. Неожиданно серый жеребец, возглавлявший давешнюю процессию, взбрыкнул и понесся вскачь вдоль по берегу. Все смешалось; я бросился за жеребцом и услышал из-за спины предупреждающий окрик. Копыта выбили глухую дробь по травянистому склону; почему-то я оказался прямо на пути жеребца, который, услышав женский визг, шарахнулся вбок. Меня ударило по плечу и голове, и я тяжело рухнул на землю.
Пришел в себя я часа через два, на прибрежной скамейке. Высоко над головой висело ночное небо, и город был абсолютно тих — настолько, что с реки доносился писк водяной крысы и далекий плеск волн об устои моста. Я встал и отряхнул с одежды капли росы. Чуть в отдалении из предрассветных сумерек выступали силуэты повозок с клетками; у воды недвижно замерли лошади.
Судя по всему, решил я, после того, как меня сбил жеребец, матросы отнесли меня к скамейке и оставили приходить в себя. Ощупывая голову и плечи, я огляделся, но, кроме лошадей, на берегу не было ни души. Поднявшись со скамейки, я побрел к цирку в смутной надежде, что карлик поможет мне дойти до дома.
Шаге примерно на двадцатом я разглядел в одной из клеток движение, и за прутьями мелькнул неясный белый силуэт. Ни карлика, ни женщины поблизости не было — но повозки стояли прежним кругом.
Я замер в центре арены и неуверенным взглядом обвел клетки, обитатели которых наконец-то выбрались из своих домиков. Угловатые серые фигуры были едва различимы в полумраке, но так же знакомы, как исходящий от клеток едкий запах.
За спиной раздался короткий выкрик, бранное слово. Я обернулся и встретил холодный взгляд одного из обитателей зверинца. Тот поднял руку и сделал пальцами неприличный жест.
Словно по сигналу, из клеток послышались свист и улюлюканье. Я с усилием мотнул головой, разгоняя туман, и двинулся вдоль клеток, окончательно удостоверившись в личности их обитателей. Все клетки, кроме последней, оказались заняты. Тощие фигуры, не таясь, маячили за прутьями, защищавшими их от меня, и бледные лица отражали тусклый свет фонаря. Наконец-то я узнал этот запах.
Сопровождаемый оскорбительными возгласами, я двинулся прочь, а разбуженная шумом молодая женщина вышла на ступеньки фургона и молча смотрела мне вслед.
Джон Браннер
Иуда
Пятница. Вечерняя служба приближалась к концу. Сквозь разноцветный пластик витражей в собор проникали лучи заходящего весеннего солнца, отчего пол в центральном проходе выглядел словно мокрый асфальт с радужными пятнами от пролитого масла. На алтаре из полированной стали непрерывно вращалось серебряное колесо, поблескивающее в свете негасимых ртутных ламп, установленных по краям. Над колесом, выделяясь на фоне темнеющего восточного неба, возвышалась статуя Бога. Хор, наряженный в стихари, пел гимн «Слово господне создало сталь», а священник сидел, уткнувшись подбородком в сложенные руки, прислушивался к пению и размышлял, доволен ли Господь его только что произнесенной проповедью о втором пришествии.
Почти вся конгрегация покорилась музыке, и лишь один человек в конце самого дальнего ряда стальных скамей нетерпеливо ерзал, нервно сжимая в руках резиновую подушечку со стоящего перед ним пюпитра. Ему просто необходимо было занять чем-то руки, иначе они непроизвольно тянулись к массивному предмету во внутреннем кармане простенького коричневого пиджака. Водянистые голубые глаза человека беспокойно обегали плавные, устремленные ввысь обводы металлического храма, но всякий раз, когда взгляд его натыкался на изображение колеса, которое архитектор — а возможно даже и сам Бог — внес во внутреннее убранство везде, где только можно, человек быстро опускал глаза.
Гимн завершился пронзительным диссонансом, и верующие встали на колени, опустив головы на резиновые подушечки. Священник произнес Благословение Колесу. Человек в коричневом пиджаке не прислушивался специально, но все же уловил несколько фраз: «…пусть оно ведет вас назначенным курсом… служит вам вечной опорой… и приведет вас в конце концов к умиротворению истинного вечного круговорота…»
Он поднялся с колен вместе со всеми. Под звуки электронного органа хор удалился, и, когда священник скрылся за дверью ризницы, верующие, шаркая ногами, двинулись к выходу. Лишь один человек остался сидеть на скамье.
Про таких говорят обычно «не стоит второго взгляда»: песочного цвета волосы, усталое, изможденное лицо, желтые, неровные зубы, плохо подогнанная одежда, глаза немного не в фокусе, словно человеку нужны очки. Служба, очевидно, не принесла ему умиротворения.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
