Когда я папу увидела — вырвалась, бросилась к нему и начала говорить. Сразу все вывалила, даже не пыталась как-то… сгладить. А он слушал и на небо смотрел. Я говорила, говорила и никак заткнуться не могла. Он все выслушал и сказал, что это он Вету убил. Рассказал, что разбил машину и у него требовали денег. А у него были страховочные накопления, он откладывал с рейдов как раз на такой случай. Но он не хотел, чтобы мы с Ветой об этом знали, поэтому соврал, что это нам на университет. Сказал, что ему потом самому стыдно было, потому что он вроде как нам пообещал. Но теперь это никакого значения не имеет, потому что деньги украли, а заново он собрать не успел. Поэтому Вету убили.
Я… я сразу сказала, что это я украла деньги. Украла и купила долбаный прокат вместе с помещением. Вернуть было нельзя, потому что прокаты никому, кроме меня уже не были нужны — это был бизнес с плохой рентабельностью, все эти магнитофоны и кассеты почти ничего не стоили. Можно было продать просто производственное помещение, потерять на этом… я несла эту чушь, как будто можно было вернуть деньги и вернуть Вету. А папа слушал молча. Потом сказал, что мы вдвоем во всем виноваты. И что мы оба должны молчать о том, что видели, потому что он вернет деньги и от нас отстанут. А если мы станем дергаться и писать заявления в милицию, нас всех просто убьют. Я поверила. А потом узнала, что он в тот же день перестал пить таблетки.
Яна наконец открыла глаза, но смотреть стала не на людей, которые ее слушали, а на серые помехи, наполнившие экран.
Все пили мертвую воду. Она, Яна, застряла в своем бардо, так и не утопившись в реке. Яр недавно вернулся из мира мертвых, пересек границу из раскатившихся мертвых яблок. Они все были на грани, и теперь каждому предстояло пойти по одному из берегов реки.
А Лема нет рядом. Лема, который действительно чувствовал себя виноватым. Он не мог ни спасти ее сестру, ни защитить Яну по-другому. Если бы их заметили — он вовсе ничего не смог бы сделать. Иногда он говорил, что ему снится, что их нашли. Снится, что это ее, Яну, убили, а он должен на это смотреть. Он признавался в этом только очень пьяным и глубокой ночью, и в такие ночи Яна говорила ему правду — что не представляет, как оправдать такую любовь. Чем ее заслужить и как вынести.
Теперь для Лема остался только один берег реки.
«Да, дочь. Зло существует. И им можно заразиться».
…
Яр до последнего думал, что ошибся. Но Яна лежала в кресле, накрытая пледом, и говорила. «Я знаю, кто убил Лору Палмер» — сказала она в их первую встречу. «Я знаю, кто убил Лору Палмер», — беспомощно твердила она каждому, кто был готов ее слушать. Четверть правды, завернутая в метафору — это именно то, что могла себе позволить сумасшедшая синефилка, которую доедала нераскрытая тайна.
Но как, черт возьми, он мог догадаться?!
«На дороге я валялась, грязь слезами разбавляла! Разорвали нову юбку, да заткнули ею рот!» — истерически звенела по струнам Яна, когда Яр пришел к ней во второй раз.
Даже сейчас, когда он пришел, Яна досматривала «Игру в прятки» — фильм о девочке, отец которой оказался маньяком. Яна всем рассказывала правду, просто никак не могла сделать этого напрямую, а не погаными намеками.
Адрес на сигаретной пачке был адресом автомобильного салона, где работал отец Яны. Продавал старые автомобили, сданные в трейд-ин. Яру стоило пойти туда сразу, а не мотаться по автомобильным прокатам — он ведь давно знал, что через некоторые салоны проводят краденые машины и еще те, у которых было сомнительное прошлое.
Он нашел несколько перекрашенных машин. Скорее всего их перекрашивали в гараже, который Артур перед смертью сдал на металлолом.
Наверняка отец Рады пытался накопить денег, чтобы начать новую жизнь. Участвовал в перепродаже угнанных машин, продал свою машину. Наверняка однажды рядом с ним оказалась Рада.
Вот почему Артур каждый раз заезжал за Радой на новой машине.
Продал свою машину, ключи от которой были у менеджера. Однажды рядом с Радой остановилась машина ее отца.
Человек за рулем, с которым ее отец работал, сказал что только что показывал машину клиенту и может ее подвезти. Рада улыбнулась ему и села в знакомую машину.
Отец Рады узнал, кто убил его дочь? Или просто не пережил горя, наказав себя сразу за все совершенные грехи?
Яр думал обо всем этом и смотрел на скорчившуюся под пледом Яну.
Она все это время знала. Знала и пыталась искупить причиненное зло, по-своему, бестолково и хаотично разбрасывая вокруг себя мелкое добро. Раздавала кофе, ставила фильмы, позволяла людям говорить о своей боли, выть о ней под гитару. Позволяла им знакомиться друг с другом. Излечиваться.
Рассказывала сказки, пытаясь одновременно сказать правду и запутать следы.
Раздавала монеты, будто пытаясь избавиться от давно потраченных краденных денег.
— Яна? — тихо позвала Нора. — Яна, чьи глаза были у Смерти, которая пришла за твоей сестрой?
— У нас троих одинаковые глаза, — прошептала она. — Голубые, у меня, Веты и отца. «Заплела Смерть цветы ей в волосы вместо лент. И посмотрела глазами цвета летнего неба, отраженного в теплой воде. Не то сестры глаза, не то ее собственные. Но разве можно не узнать собственные глаза? Дала она Смерти ответ. И та покачала головой»… Не мои глаза. И не ее собственные. Это глаза нашего отца.
Он должен ее ненавидеть. Он должен вывести ее в соседнюю комнату, перерезать ей горло, замотать ее в новый ковер и увезти на ту свалку. Судя по взглядам, у него нашлись бы помощники.
Но он не мог. Не мог ненавидеть Яну, нервную, сумасшедшую и отчаявшуюся Яну, потому что еще там, у лесного костра, представлял нервную, отчаявшуюся Раду, отца которой считал убийцей.
«Я не хотела, не хотела, чтобы ты узнал и стал меня презирать! Это я ему помогла, я его почти уговорила бежать — потому что
