Читаем без скачивания Тривселенная - Песах Амнуэль

Ормузд посмотрел Ариману в глаза — впечатление было таким, будто пересеклись два луча: луч света и луч тьмы. И мальчишка по имени Ормузд стал богом света Ормуздом, воплотившись в это естество всеми десятью телами. Он оглядел себя и остался доволен. Он знал, как поступить, чтобы собратья Вдохновенного-Ищущего-Невозможного не смогли причинить ему вреда.

Странно, — подумал он, — что духовным сущностям чуждо понятие зла, причиняемого материальным созданиям. В этом мире наверняка есть разумная идея, воплотившая в себе все зло мира. Как ее называют? Наверное — Материя-Чуждая-Духу. Материя им чужда абсолютно. И ассоциируется с абсолютным злом.

— Пусть твердь вырастет, — сказал себе Ормузд, и десять его тел раскинули руки, запрокинули головы, будто стали одной огромной антенной, сигналы которой были направлены в зенит, чтобы отразиться там в невидимой тверди воздуха и вернуться обратно, став твердью.

Ничего не произошло.

— Да будет так! — сказал Ормузд и понял, что в схватке с духовными потерпел первое поражение.

Вдохновенный-Ищущий-Невозможного был прав, но предупреждение его запоздало: уничтожение материи в мире началось с того, что создать из хаоса новую материю стало невозможно.

— Антарм! — позвал Ормузд. — Я не справляюсь один.

— Ты не один, — отозвалась знакомая мысль. — Мы вместе.

— Ты понимаешь меня, — продолжал Ормузд. — Сейчас ты — моя рука. Ты должен стать мной, иначе не справиться. Не уверен, что мы и вместе сумеем сделать то, что нужно. Тебе легко удавались воплощения идей в прошлой жизни?

— Я знаю свое прошлое, как и ты — по воспоминаниям Аримана, — подумал Антарм. — Надеюсь, что это удавалось мне легко.

Антарм оставил сознание в теле, опустившемся на колени, а Ормузду передал только ту часть себя, которая действительно могла помочь справиться с проблемой.

— Пусть вырастет твердь! — воскликнул Ормузд, но в мире ничто не изменилось.

Нет, изменилось — к худшему. Далекое солнце, стоявшее на полпути от горизонта к зениту, потускнело и съежилось, будто воздушный шар, в котором появилось отверстие.

Ормузд сжался в клубок человеческих тел, соприкоснувшихся плечами, обнявших друг друга, прижавших друг к другу колени. На какое-то мгновение Ормузд (он ли? Скорее, какая-то из его частей — Ариман или Влад) ощутил острое и не вполне понятное ему желание, когда высокая и упругая грудь Даэны коснулась его спины.

— Свет! — воскликнул Ормузд, привлекая все сохраненные в общем сознании силы. Гаснувшее солнце, будто услышав этот призыв, перестало сжиматься, мир застыл в оцепенении, и только тени под ногами почему-то, вопреки всем природным законам, начали двигаться сами по себе, то удлиняясь, то укорачиваясь, то перемещаясь по кругу. Странно было видеть это, но в следующее мгновение еще более странным показалось Ормузду, что солнце, созданный его желанием газовый шар, излучило вместо световой волны не вполне очевидную мысль. Это был вздох, перешедший в тихий стон, а стон оказался попыткой произнести слово — будто человек, приходивший в себя после долгой и, возможно, безнадежной болезни, пытался выразить очень простую мысль, но не мог, не получалось, потому что возвращение к жизни было мучительным и могло не закончиться никогда.

— О-а-о… с-а-э-в-е…

Тени метались под ногами, и Ормузд наконец понял, почему это происходило. Твердь сжималась, сквозь песок проступал мрак, будто капли черной крови. Мрак был пустотой, но казался вязким, ноги — сколько? две? восемь? все двадцать? — погрузились уже по щиколотку в поднимавшееся из мрака отсутствие.

Ормузду казалось, что происходившее предопределено и сопротивление бесполезно — он был один в этом мире, и мир идей поглощал его.

— О-з-а-а… с-э-в-е…

От тверди отвалился кусок — к счастью, довольно далеко от места, где стоял Ормузд — и исчез во мраке, будто ушедшая ко дну корма разбитого судна.

«Вдохновенный-Ищущий-Невозможного!» — воззвал Ормузд, обращаясь к врагу, поскольку в этом мире больше некого было молить о спасении. Часть его сущности, принадлежавшая Чухновскому и Абраму, а отчасти и Ариману, пыталась заставить сознание воззвать совсем к другой сущности, но Ормузд не мог произнести даже мысленно это слово, оно было противно его личному мировосприятию, и он отодвинул три свои части, буквально оторвав руки Аримана от рук Даэны.

«Не мешай!» — приказал Ормузд, и, к счастью, никто из его частей не смог воспрепятствовать этому желанию. Не к Богу нужно было сейчас взывать, не к Свету, отдававшему себя во власть мрака, но единственно к тому, у кого еще можно было найти хоть какое-то понимание.

«Вдохновенный-Ищущий-Невозможного! — думал Ормузд. — Помоги мне остаться собой. Я чужой в твоем мире, но я здесь. Я здесь не для того, чтобы уничтожить дух, обратив его в материю. Обратив в дух меня, вы, разумные, не приобретете ничего, кроме пустой, ниоткуда не взявшейся и, следовательно, никому не нужной идеи. Я здесь, и мы вместе должны понять — для чего»…

Ормузд знал, что Вдохновенный-Ищущий-Невозможного понимает его: мысль наталкивалась на преграду, отражалась и падала опять, и так, подпрыгивая, будто мяч, в конце концов уходила в чье-то неподатливое сознание, а ответ…

Ормузд неожиданно понял и мгновенно восхитился смелости Вдохновенного-Ищущего-Невозможного.

— Э-о-т… с-э-в-е… — выводили солнечные лучи, обращаясь в звук.

Это говорил Вдохновенный-Ищущий-Невозможного. Говорил не мыслью своей, а с помощью материального носителя. Чего он хотел? Показать, что действительно способен на невозможное?

— С-э-в-е-э, — выводило солнце странную руладу, и Ормузду показалось, что это было слово «свет».

Возможно, он ошибался, но важно было другое. Нематериальное существо, имевшее о материи, как о природной сущности, изначально враждебной духу, весьма смутное и примитивное представление, Вдохновенный-Ищущий-Невозможного, тем не менее, управлял физическими процессами внутри звезды.

Если так, то становилось понятно, почему идеи-родичи Вдохновенного-Ищущего-Невозможного хотят уничтожить Миньян даже не пытаясь договориться. Стал бы он, Ормузд, будучи на месте Минозиса, церемониться с вышедшей из повиновения идеей, если, конечно, вообразить, что такое в принципе возможно? Подумать только: неизвестно откуда явившаяся в мир идея войны, никому не принадлежавшая, не из чьей головы не исторгнутая, вдруг начинает диктовать условия, создает армии, начинает наступление на Калган… Первое, что сделали бы Ученые — созвали всех коллег, а cреди них отобрали бы лучших, способных создавать пушки из идей, и выступили единым фронтом против наваждения.

— О-о-о… — вздохнуло солнце.

— Хорошо? — переспросил Ормузд и получил мысленный ответ.

«Это правда, — была мысль Вдохновенного-Ищущего-Невозможного. — Материя не может обладать разумом. Разум — это свойство идеи к саморазвитию. Я разумен, потому что суть мою составляет идея вдохновенного поиска невозможного. Идее этой много оборотов Вселенной. Я знаю, что идея вдохновения, ставшая моей сутью, возникла в дискуссии между Познающим-Желающим-Понять и Спокойным-Знающим-Реальное».

Вдохновения, как самостоятельной мыслящей категории, тогда еще не существовало. Вдохновение было свойством мыслящих вступать в резонансные отношения, когда во время дискуссий процесс взаимопонимания ускорялся во много раз. Происходило это крайне редко, но резонанс рождал поистине великие идеи. Вдохновенный-Ищущий-Невозможного себя великим, конечно, не считал, но родившийся одновременно с ним Эмоциональный-Предвидящий-Будущее действительно был гениальной идеей. Именно он первым понял, что будущее предсказуемо. Именно он объявил, что Вселенная начнет сжиматься и в конце концов погибнет. Именно он призвал общество уничтожить разумную материю.

«Как? — спросил Ормузд. — Каким образом идея, как бы она ни была мудра и организована, может уничтожить материю — разумную или нет, неважно?»

«Слово, — сказал он себе. Это была не его мысль, так думал Пинхас Чухновский. — Слово способно убить, мне ли не знать этого? Слово, мысль, идея способны убить материю, причем только разумную. Скажи: „Твой брат предал твой народ. Твой брат виноват в гибели тысяч людей. Твой брат — негодяй“. И ты больше не сможешь жить».

Это произошло с одним из его предков, и не умея разбираться в воспоминаниях, ему лично не принадлежавших, Чухновский не вполне надежно определял даже место действия, не говоря о времени, да и имя, скорее всего, было не реальным, а созданным в воображении.

А вспомнилось ему раннее утро в гетто. Высокие серые стены. Когда он был маленьким, стены казались ему кладкой замка барона Гельфеншталя, он играл с другом, и они шли на приступ, а потом, когда замок был взят, сверху им на головы сыпался мусор, и грозный голос Фейги звучал, как Глас Господень: «Уши порву! Негодники! Идите отсюда, спать не даете!»