использование межгосударственных противоречий по линии Россия — Австрия, Россия — Пруссия, Англия — Россия, Австрия — Пруссия с целью получения гарантий невмешательства в собственные планы;
противодействие немецкому объединению;
вытеснение Австро-Венгерской империи из Италии, Российской империи — из Польши;
расширение французских колониальных владений в Африке, Латинской Америке, на Дальнем Востоке;
противодействие экспансионистской политике Англии на Балканах, в Западной Азии.
Совокупность этих целей обнаруживает противоречия неразрешимого свойства. Трудно было совместить действия Франции по ослаблению Австро-Венгрии с решением задач противодействия немецкому объединению под эгидой Пруссии. Невозможно было строить прочный фундамент для союзнических отношений с Россией, проводя на деле политику, ведущую к нарушению ее территориальной целостности. Стратегия и тактика подобного рода имели место и в отношении Англии, Австрии, Дании, Италии, германских княжеств.
Политическое кредо Наполеона III в российских дипломатических кругах трактовалось по-иному, но весьма определенно: «В силу происхождения и природы его власти этот монарх не представляет никакого твердо установленного принципа. Его интересы являются единственным двигателем его действий, ловкость — его единственной силой, а успех — единственной целью. В его глазах политика — это сделка, колебания которой зависят от обстоятельств и интересов данного момента»[141].
Эти соображения побуждали русскую дипломатию относиться к Наполеону III и его политике с величайшей осторожностью, не совершая опрометчивых шагов, могущих дать преимущество какой-либо из сторон. На это нацеливалось и руководство российского посольства в Париже.
И все же личностные особенности Наполеона не могли не способствовать краху его политики, хотя проявилось это далеко не сразу. К тому же французский император не принимал во внимание то обстоятельство, что провозглашенный им «принцип национальностей» мог иметь и обратное действие, поскольку рано или поздно вступал в противоречие с интересами других государств. Так оно в конечном счете и получилось. Пагубные последствия этих противоречий дали себя знать в критический момент. Разлагающе действовало на императора и отношение к нему окружающих. Придворные льстецы в самой Франции и многие публицисты за границей называли его в это время суперарбитром Европы. «Верховенство в Европе перешло из Петербурга в Париж. Луи Наполеон является в настоящее время дипломатическим властелином Европы», — писала одна нью-йоркская газета[142].
Европейские партнеры Франции довольно быстро освоили наиболее приемлемый для Тюильри и Версальского дворца стиль общения. В числе первых понял это Бисмарк. Еще в начале своего политического восхождения, после первых встреч в 1855 году, молодой дипломат сумел оценить натуру французского императора, отметив слабые стороны его характера. В своих рекомендациях прусскому руководству Бисмарк полагал важным «в общении с ним льстить ему и эксплуатировать его тщеславие»[143].
Упоение славословиями, самомнение в конечном счете привели к краху Наполеона III. В пору, когда удача и успех сопутствовали французскому императору, выработался стереотип поведения окружавших его людей. Успехи правления Наполеона III превозносились до небес, что затмевало значение просчетов и неудач. Предпочтение в собственном кругу отдавалось прежним корпоративным связям и отношениям. Дефицит дарований, особенно в военном деле, в осуществлении межгосударственных контактов, восполнялся беззастенчивыми льстецами. Лесть подхватывали и раздували подвластные императорскому двору органы печати. Небывалое влияние обрела императрица Евгения. Эта очаровательная испанка оказалась для Наполеона III и добрым, и злым гением одновременно. Она стала истинной достопримечательностью императорской Франции. О ее красоте и завораживающем обаянии ходили легенды, и со временем император оказался полностью под каблуком у своей супруги. Хуже всего то, что императрица, поощряемая Наполеоном III, стала вмешиваться в государственные дела. Австрийский посол в Париже Рихард Меттерних имел возможность узнать от нее не только секретные планы в отношении Польши, которые Наполеон III пытался сохранить в глубокой тайне, но и выслушал из ее уст глобальный план «окончательного устроения Европы», согласно которому должны были произойти следующие изменения:
«— Россия потеряла бы Королевство Польское, равно как и провинции, ранее входившие в его состав, но была бы компенсирована за это владениями в Азиатской Турции;
— Польша была бы восстановлена с австрийским эрцгерцогом во главе, а еще лучше — с королем Саксонии, который получил бы обратно свои династические права в качестве компенсации за уступку своего королевства Пруссии;
— Пруссия уступила бы Познань Польше, Силезию — Австрии и левый берег Рейна — Франции, но получила бы Саксонию, Ганновер и герцогства к северу от Майна;
— Австрия уступила бы Венецию Пьемонту, часть Галиции (Львов и Краков) — Польше, а получила бы побережье Адриатики, Силезию и все, что захочет, к югу от Майна;
— Франция не уступила бы ничего, но взяла бы себе левый берег Рейна, пощадив Бельгию ради Англии, разве эта держава сама отдаст ей Брюссель и Остенде и т. д., чтобы вернуть себе Антверпен;
— Пьемонт получил бы Ломбардию, Венецию, Тоскану, Парму, Пьяченцу, Флоренцию, Болонью и Феррару, но вернул бы обе Сицилии неаполитанскому королю, который округлил бы Папу;
— Турция была бы уничтожена ради общественной пользы и христианской морали, ее азиатские владения получила бы Россия, побережье Адриатики — Австрия; Фессалия, Албания и Константинополь достались бы Греции, Дунайские княжества были бы вручены какому-нибудь местному князю;
— Короли и князья, лишенные своих владений в Европе, отправились бы цивилизировать и монархизироватъ прекрасные американские республики, которые все последовали бы примеру Мексики»[144].
Излияния императрицы ошеломили и насторожили не только ее австрийского собеседника, но и вызвали беспокойство у представителей других государств. Утрата французским императорским домом чувства реальности делала все более уязвимым межгосударственное положение Франции. Политическое одиночество, утрата союзников и друзей подтачивали императорский трон, а атмосфера угодничества и славословий еще более этому способствовала.
В итоге дело кончилось тем, что один из европейских монархов, первым согласившийся величать Наполеона III «братом», обошелся с ним далеко не по-братски. Пруссия, вплотную приблизившись к заветной цели — образованию единого германского государства, приготовилась к решающему броску. Оставалось лишь найти повод для того, чтобы устранить главное препятствие на этом пути — преодолеть сопротивление Франции, которой решительно не нравилась подобная перспектива.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
