десятков из них были ранены. Двадцать два фаэрн — молчаливых, настороженных, как кошки в чужом доме. Шестнадцать Серых Чертей, считая Маяту, Дугу, Гвоздя и Риту. Шестнадцать гражданских, которых она однажды уже вывела из города. Бинзир. Синаэ. Кельрак. Сто девяносто шесть душ. Для «Вирма», рассчитанного на тридцать душ, сорок — это неприятная теснота, пятьдесят — отчаянная нехватка места, а сто девяносто шесть — это уже просто приговор кораблю, отложенный на несколько часов безумного полета. На маленьком корабле было занято вообще все, все палубы и трапы.
— Гвоздь, — Маята покачала головой. — Скажи мне что-нибудь утешительное. Соври, если придётся.
— Не утонем, — ответил дуэргар после паузы. — Скорее всего. Но упадем точно.
— Почти люблю твою манеру обнадёживать.
Рита стояла рядом, прикидывая нагрузку. Левитационные руны, которые она восстанавливала дважды за последние дни, были рассчитаны на определённый вес. Превышение означало не падение даже, а потерю манёвренности: руны гасли не сразу, зато корабль, набитый людьми и эльфами, начинал плыть, как бревно — прямо, медленно, без возможности уклониться от препятствий.
— Всё лишнее за борт. Оставляем только воду и оружие. Дуга, якорь — первым.
— С таким грузом я хотя бы расстанусь с уважением, — буркнул Дуга.
— Ты — налево. Ты — направо. Ты — сядь. Ты — ляг. И не толкайся.
Он поймал за шиворот молодого гражданского, пытавшегося пролезть без очереди, и поставил обратно в строй.
— Раненых вниз. Стоячих — к бортам. Тяжёлых — на корму, там больше места.
Маята наблюдала за ним и думала о том, как странно повернулась жизнь. Два месяца назад Дуга Дуболом был боцманом наёмного отряда, грузившим ящики с контрабандой в портах Срединного моря. Теперь он загонял солдат-дроу на палубу, как овец в загон, и дроу подчинялись — не потому, что боялись, а потому что Дуга излучал ту спокойную, несокрушимую уверенность, которая передаётся, как тепло от костра.
Когда последние поднялись на палубу, «Вирм» перестал походить на корабль и стал летучей бочкой, набитой бронёй, усталостью и чужим дыханием. Всякий свободный локоть заняли тела, свёртки, оружие, носилки и слишком тяжёлое молчание тех, кто ещё вчера считал себя могучей армией. По уму корабела всё это следовало бы разгружать немедленно. По уму капитана — взлетать сейчас, пока хаззак не преодолел завалы и не нагнал их в уязвимом положении.
Драугров пришлось бросить: корабль не мог нести такой вес. Даже те мёртвые, что умели карабкаться по камню и железу, в полной броне и с костяными маяками превращали бы погрузку в медленное самоубийство. Трёх мриггов Дилаэль забрал с собой: они левитировали самостоятельно, паря вокруг корабля, как чёрные птицы-падальщики. Трёх других пришлось оставить в качестве арьергарда у завалов, замедляя продвижение роя рабов колонии.
Кельрак стоял у борта и смотрел вниз, на Отнорок. Тысяча двести драугров — то, что осталось от его мёртвой армии — стояли внизу ровными рядами, неподвижные, как шахматные фигуры после проигранной партии. Они не знали, что их бросают. Они вообще ничего не знали, но мёртвые не думают, не чувствуют, не обижаются. Это было их преимущество и их проклятие. Но Кельраку показалось — только показалось, на мгновение — что крайний в первом ряду повернул голову. Медленно. Словно пытался посмотреть вслед. Чепуха. Некромантическая иллюзия. Отголосок управляющего импульса, застрявший в мёртвых мышцах. Он отвернулся. Дилаэль поднялся на борт последним. Его лицо было таким же каменным, как всегда, но Кельрак заметил: он оглянулся. Один раз, коротко — вниз, на Отнорок, на руины крепости, на оплавленное дно бывшего озера, на тысячи брошенных драугров, стоящих мёртвыми рядами в темноте. Потом отвернулся и не смотрел больше. Маята, стоявшая у руля рядом с Гвоздём, видела это. Видела, как Дилаэль — ледяной, безупречный, расчётливый Дилаэль, чья кровь, казалось, течёт при температуре ниже нуля — на долю секунды стал кем-то другим.
Кем-то, кто оставлял свои собственные принципы. Она знала это выражение. Она сама носила его — после каньона, после первого крушения «Вирма», после того как пришлось оставить своих в чёрном песке, потому что живых надо было вести дальше, а мёртвые уже совсем никуда не торопились. Тяжесть понесенных потерь может быть и не видна на лице. Но в осанке спрятать ее становится куда труднее — в том, как плечи становятся чуть жёстче, чуть выше. Как будто человек несёт что-то невидимое. Дилаэль встал у левого борта, спиной ко всем, и больше не поворачивался к корме. Трое его мриггов — чёрные, безглазые, парящие — выстроились за кораблём тупым клином, как траурный эскорт.
— Курс — верхние переходы, — приказал Кельрак Гвоздю. — Максимальная скорость. Не останавливаемся.
Гвоздь кивнул и навалился на рулевой рычаг. «Вирм» дёрнулся, накренился — слишком много веса оказалось на левом борту — и нехотя набрал ход. Рунные панели, починенные Ритой, светились натужно, но ровно. Левитационные массивы выдержали перегрузку. Маята чувствовала корабль, как будто собственное тело после болезни — общую тяжесть, неловкость, запаздывание реакций. «Вирм» был перегружен до неприличия, и каждая рунная панель ныла от усилия. Палуба просела — доски скрипели даже на ровном ходу, шпангоуты стонали при каждом развороте. Баллоны, починенные после первого крушения, покачивались с амплитудой, которая не нравилась Маяте. Живые сидели всюду — на палубе, в трюме, на надстройке, на носовой площадке. Саргтлин сидели молча, плотно, плечом к плечу. Фаэрн — отдельной группой у грот-мачты, с жезлами и посохами наготове, словно ожидали нападения в любую секунду. Серые Черти расположились на корме — привычка: корма всегда была их территорией. Рита колдовала над рунными панелями, подпитывая их каплями своей арканной магии, и её лицо в свете рун казалось восковым от усталости. Они поднялись к потолку пещеры и нырнули в тоннель, ведущий на северо-запад. Прочь от Отнорка. Прочь от роя.
* * *
Первые признаки погони появились через три часа. Синаэ почувствовала раньше всех — побледнела, схватилась за борт и тихо сказала:
— Он догоняет. Быстрее, чем мы думали.
Кельрак раскрыл магическое чувство и посмотрел назад, сквозь стены тоннеля. Далеко, в лигах позади, он ощутил не ментальное давление даже, а пространственное — словно сама порода прогибалась под тяжестью чего-то огромного и целеустремлённого.
— Он перемещается через рабов, — сказал чародей. — Передаёт себя из разума в разум, как сигнал по цепочке. Каждый пленный в каждом тоннеле — его глаза и уши.
— Здесь есть рабы?
— Здесь — Нижнее Подземье. Рабы есть везде. Он далеко раскинул щупальца своей воли.
Тишина сгустилась. Корабль скрипел, протискиваясь по узкому тоннелю, а потолок проносился так близко, что
