и Дилаэль водил пальцем по тоннелям, оценивая расстояния. — Классика облавы. Медленное давление с одного направления, засада — впереди.
— Засада?
— Он посылал рабов вперёд ещё до нашего ухода из Отнорка. Я видел следы. Десятки босых ног, идущих строем. Рабы, а не солдаты. Он расставляет их, как фигуры на доске.
Кельрак посмотрел на карту. Впереди — цепь естественных каверн, высоких, просторных, соединённых узкими перешейками. Хорошее место для обороны. Плохое — для бегства. Ещё дальше — развилка: три тоннеля, один из которых вёл к верхним переходам, к свободе, к пространству, где корабль мог бы свободно лететь. Если бы у них был корабль, конечно.
— Есть другой путь?
— Длинный прямой тоннель. Вот, — палец Дилаэля прочертил линию по карте. — Четыре лиги без поворотов. В прямом тоннеле от роя нам точно не спрятаться.
— Значит, каверны, — сказал Кельрак.
Криомант был на пределе. Все были на пределе. Но Дилаэль, в отличие от остальных, не позволял себе показать слабость — и оттого расходовал свои силы ещё быстрее. Бинзир подсел к ним, бесшумный, как тень.
— Я могу поставить иллюзорный заслон, — предложил он. — Ложная стена.
— Два часа работы, — продолжил Бинзир. — И продержится от силы минут сорок, если улитаррид будет смотреть только глазами, а не тем, чем он смотрит на самом деле.
— Против ментального сканирования?
Бинзир помедлил. Потом покачал головой.
— Нет. Иллюзия обманывает глаза и другие чувства, иногда — эфирное зрение. Но не разум, который просто… знает, где мы. Он чувствует нас каждого.
— Сколько?
— Что — сколько?
— Сколько разумов он держит? Рабов?
Бинзир посмотрел на неё с тем выражением, которое у иллюзиониста появлялось, когда ему задавали правильный вопрос.
— Много. Сотни. Может, тысячи. Каждый раб — не только пара рук. Это проводник его воли. Через каждого он тянет своё внимание еще дальше. Чем их больше, тем дальше он видит. Тем сильнее давит своей силой.
— Мы убивали рабов в Отнорке, — отрезала Маята. — Девяносто три за двадцать минут. Ему это не навредило?
— Нет, — ответил за Бинзира Кельрак. — Он просто проверял нас.
Камешек в воду. Потерять сотню рабов для старшего разума — как потерять сотню пальцев, когда у тебя десять тысяч рук. Маята кивнула в знак согласия. Она умела принимать безнадёжные ситуации с наёмничьей наработанной трезвостью, которой Кельрак порой немного завидовал. Страх просто перемещался в отдельную комнату сознания, а в главной комнате Маята раскладывала оружие, считала болты, зелья и прикидывала, как расставить бойцов.
— Тогда не обороняемся, — решила Маята. — Надо прорываться и как можно быстрее, не пытаясь ввязаться в затяжной бой.
— А раненые?
Маята посмотрела на него. В полумраке каверны, в бледном свете ссун-камней, её глаза были тёмными, почти чёрными, и в них не было ничего, кроме опыта.
— Раненые идут, пока могут. Тех, кого можно тащить — тащим. Но те, кто совсем не может…
— Тащим всех, — отрезал Кельрак. — Мы и так бросили слишком многих.
Она не спорила. Просто кивнула и ушла к своим, проверять снаряжение и делать то, что делают командиры, когда все движется совсем не по плану, а значит нужно готовиться еще больше. Синаэ молча сидела у стены, обняв колени. Мёртвый ли'риюс лежал рядом — маленький кристалл-зеркало, потускневшее, инертное, бесполезное вне поля связи. Она держала его, как держат талисман: не ради пользы, а ради памяти. Кельрак опустился рядом. Он не стал ничего говорить. Просто сидел, и их плечи соприкасались — через ткань плащей, через слои магической защиты, через всё то, что отделяло одного илитиири от другого.
— Он не отпустит, — произнесла Синаэ, не поднимая головы.
— Знаю.
— Он ждал в глубине очень долго. Фаэрзресс держал его, как в клетке, как лёд держит воду. И мы опрометчиво разбили лёд.
— Я разбил.
— Ты сделал то, что должен был. Не льсти злу лишней придуманной причинностью. Оно всё равно нашло бы трещину рано или поздно через дерро. Ты же не думаешь, что их активность в Отнорке была просто так? Он давно взял их под контроль.
— Согласен, что он бы проснулся и без нас. Междоусобица, разрушение Обители — слишком много магии, слишком много крови. Хаззак чувствуют боль, как акулы чувствуют кровь. Они прекрасно умеют пить чужие эмоции… Ты видишь наш выход?
Ответила она только после очень долгой паузы:
— Вижу дверь, но что за ней — покрыто мраком.
Кельрак повернулся к ней слишком резко.
— Тогда, когда мы будем у двери, будь начеку.
Она посмотрела на него долгим, усталым взглядом.
— Если будет это «будем». Иногда дверь открывается только тогда, когда выбирать правильную дорогу уже поздно. И тогда в неё просто входят, даже если она ведет совсем не туда, куда тебе нужно.
Кельрак осторожно подложил ей под голову свёрнутый плащ, на что она лишь благодарно кивнула. Встал. Посмотрел на посох — череп лича глядел пустыми глазницами в темноту, и зелёный огонь внутри пульсировал быстрее обычного. Дверь. Она видит дверь.
* * *
Они двигались ещё шесть часов. Тоннели становились шире, потолок поднимался, воздух — если его можно было назвать воздухом — стал суше и холоднее. Фаэрзресс здесь был слабее и разреженнее, и арканные плетения фаэрн постепенно стабилизировались, обретая чёткость и надежность. Рита подняла голову, вдохнула глубже и впервые за двое суток сплела полноценный диагностический аркан — тонкий, серебристый, расходящийся паутиной в стороны.
— Впереди — крупная пещера, — доложила она Дилаэлю. — Десять, может двенадцать проходов.
— Звезда, — определил Дилаэль, сверившись с картой. — Каверна Звезды.
Узловая точка. Дальше — развилка. Они вошли в очередную каверну — широкую, с низким потолком и десятком проходов, разбегающихся в стороны, как лучи звезды. Дилаэль выслал разведку — четверых саргтлин и одного мригга, самого быстрого. Они ушли в боковые тоннели, проверяя каждый проход. Но посланная вперед разведка не вернулась. Это было первым плохим знаком. Кельрак подождал пять минут, потом еще десять. Мригг, отправленный с разведкой, тоже замолчал — ни магического сигнала, ни даже остаточного следа в эфире. Словно бы он просто перестал существовать. Не был уничтожен — исчез так, как гаснет без воздуха свеча, совсем не оставляя дыма.
— Отзывай остальных. — Голос Дилаэля был ровным, но Кельрак услышал в нём то, чего раньше не слышал никогда: нотку, которую можно было бы назвать тревогой, если бы криомант позволял себе такую роскошь.
— Они не отвечают.
Вторым плохим знаком стала тишина. Не обычная привычная подземная тишина, а нечто более глубокое, более полное. Словно кто-то вырезал из мира все звуки разом — капель, шорох камня, дыхание, биение сердец. Тишина — плотная,
