давящая и живая. Она навалилась на отряд, как крышка на гроб, и под ней — Кельрак почувствовал это всей кожей — что-то дышало. Что-то огромное, терпеливое, голодное. Посох задрожал. Сущность лича внутри черепа взвыла — не беззвучно, как обычно, а на грани слышимости, тонким, скулящим звуком, как скулит собака перед грозой. Зелёный огонь в глазницах заметался, и Кельраку пришлось сжать посох обеими руками, вдавливая волю в адамантин, чтобы удержать контроль на сущностью мертвеца.
— Все — в центр каверны, — приказал он. — Круговая оборона. Поднять щиты всем, кто может.
Дилаэль уже отдавал команды — уверенно, чётко, без единого лишнего слова. Саргтлин, даже раненые, привычно перестраивались: короткие копья и мечи наружу, щиты сомкнуты, в два ряда. Фаэрн рассредоточились между рядами, поднимая руки, начиная плетения. Бинзир исчез — растворился в тенях, и только Кельрак прекрасно видел его магическим зрением: бледный контур, притаившийся у стены, и готовый ударить в спину тому, кто подойдет первым. Маята привела Чертей в боевой порядок молча, одними жестами. Арбалеты заряжены. Мечи обнажены. Дуга встал в первый ряд, и на его лице было выражение, которое Кельрак видел только перед боем: спокойная, почти радостная сосредоточенность. Дуга совсем не умел бояться. Или умел, но бояться и рубить он мог одновременно, что, в конечном счёте, сводилось к одному и тому же. Синаэ стояла позади Кельрака. Её глаза были широко открыты, налитые ультрамарином, сияющие, и она смотрела не на тоннели, не на тени — она смотрела внутрь самой себя, туда, где текли вероятности, и её лицо было лицом эльфа, который видит, как все ветви дерева, кроме одной, ломаются.
— Он здесь, — прошептала она.
Третьим внезапным знаком стала боль. Она ударила одновременно по всем — сто семьдесят девять разумов, от Кельрака до последнего саргтлин, скрючились от ментального удара, который прошёл сквозь стены, потолок, пол, сквозь само пространство. Не столько точечный, сколько объёмный, заливающий каверну, как заливает вода трюм тонущего корабля. Кельрак устоял — его грубая магия, усиленная посохом, создала вокруг разума подобие щита, грубого, но надежного. Не плетение, а стена из спрессованной реальности, и ментальная атака разбилась о неё, как волны о мол. Больно, но терпимо. Посох принял на себя часть нагрузки, алмазы вспыхнули, сущность лича завизжала — но артефакт выдержал. Дилаэль устоял на чистой воле и привычке к самоконтролю. Кельрак видел, как криомант стиснул зубы, как побелели костяшки на рукояти меча, как на миг — на один-единственный миг — его каменное лицо исказилось от боли. А потом вернулось к обычному выражению. Дилаэль просто не позволил себе упасть. Как не позволял этого ни разу в жизни. Бинзир спрятался в иллюзии, обернувшейся внутрь, экранирующие сознание. Он выстроил вокруг своего разума лабиринт ложных отражений, и ментальная волна заблудилась в нём, как заблудился бы любой, кто попытался бы найти настоящего Бинзира в зале из тысячи зеркал.
Маята — непонятно как, но просто устояла, упрямая, как камень. Никакой магии, никакой техники. Что-то в её голове — может быть врождённая особенность — просто не пропустило удар полностью. Она покачнулась, сжала зубы так, что они хрустнули, и осталась на ногах, сжимая арбалет побелевшими пальцами. Остальные — нет. Саргтлин падали — не мёртвые, но оглушённые, скрюченные, с кровью из носов и ушей. Строй рухнул — копья лязгнули о камень, щиты разъехались. Фаэрн пытались ставить щиты — арканные, рунные, некромантические — но ментальная волна проходила сквозь магию, как нож через масло. Псионика не была магией. Она была чем-то совсем другим — более древним, более прямолинейным, бьющим не по вязи плетения, а в саму суть сознания разумных. Черти — те, что выжили в городе, в тоннелях, в крушении «Вирма» — хватались за головы и падали на колени. Гвоздь упал ничком. Рита беззвучно открыла рот и осела, как тряпичная кукла. Дуга стоял. Просто стоял, с топором в руке, и смотрел в темноту прохода напротив. Его лицо было красным от натуги, на висках вздулись жилы, но он стоял. Что-то в его голове — может быть, та самая жизненная простота, которую все принимали за глупость, оказалась малопроницаемой для ментальной атаки.
Стена. Толстая, грубая, несокрушимая. Именно таким почувствовал его разум Кельрак, когда из прохода выплыл улитаррид. Не тот молодой разведчик, которого Кельрак раздавил у Горящей Пасти, а старший хаззак. Мозг — втрое больше человеческого туловища, прожилки пульсируют лиловым светом, щупальца толстые, как корабельные канаты. Он не столько парил, сколько восседал на платформе из сплетённых тел — живых и мёртвых, одинаково послушных одной воле. За ним из боковых проходов выползали ещё рабы — десятки, сотни, с пустыми глазами, с оружием мертвецов в руках. Дуэргары с молотами. Дерро с кривыми ножами. Люди, которых Кельрак видел в Отнорке: горняки, ремесленники, рабыни с клеймами. Все с одинаковым отсутствием выражения лица и глаз. И бехолдеры. Четыре. Порабощённые, изменённые монстры. Их кожа посерела, а стебельковые глаза двигались не хаотично, а синхронно, в едином ритме. Антимагические конусы пересеклись, и плетения фаэрн погасли, как свечи на ветру. Голос улитаррида проник напрямую в голову, холодный и бездонный:
— Ты уничтожил моего младшего. Это было досадно, но поучительно. Теперь я знаю вкус твоей силы.
— И какой же?
— Разрушение. Чистое, прямое, безграничное. Ты хорошо умеешь ломать, но созидание тебе чуждо.
Дилаэль заорал команду — первый раз за всю кампанию Кельрак услышал его голос на крике. Он кричал не от паники, а от острой необходимости перекрыть ментальный гул, который давил на уши, как давление воды на глубине.
— Строй! Первая линия — копья! Вторая — мечи! Маги — свободный огонь!
Уцелевшие саргтлин, те, кто смог подняться, выстроили стену. Неровную, с дырами, но стену. Мригги ударили — кристаллические лучи прошили передние ряды рабов, и тела падали, но за ними шли другие, переступая через упавших, и совсем не замедляя шагов. Дуга шагнул вперёд и начал работать топором — молча, размеренно, неостановимо. Каждый удар — тело на полу. Каждый шаг — место для следующего удара. Он двигался как механизм: замах, удар, шаг. Замах, удар, шаг. Вокруг него рабы падали, как трава под серпом, и пол стал скользким от крови, но Дуга стоял на нём, как стоит утёс в прибое. Маята стреляла из арбалета — короткие, точные выстрелы, и почти каждый в голову. Не в грудь, не в ноги — именно в голову. Рабов можно было надежно вывести из строя только так: отключив мозг, через который улитаррид ими
