На обед подали простую, но искусно приготовленную пищу, которую хозяева и гостья вкушали в большом зале, усевшись с поджатыми ногами на подушки у низкого стола из кедрового дерева. Шеритре прислуживал человек из ее свиты, пробуя каждое блюдо, прежде чем предложить девушке. Дома все проверки проводили на кухне, и о безопасности пищи объявлялось еще до того, как ее подавали к господскому столу, а здесь этот ритуал, выполняемый исключительно ради нее одной, приятно волновал Шеритру, хотя и напоминал ей о ее добровольном изгнании. У многих знатных вельмож имелись для этой цели личные слуги, особенно у тех, что стояли ближе других к фараону, у которого были все основания опасаться собственных подданных, но Сисенет, очевидно, не давал себе труда содержать специального человека. Он сам, его сестра и племянник сидели за столом и ели с видимым удовольствием, наслаждаясь приятной легкой беседой, в которую оказалась вовлечена и Шеритра, быстро почувствовавшая себя легко, как дома.
После еды все разошлись по своим покоям, чтобы посвятить сну следующие, самые жаркие часы дня, и Шеритра, освежившись умыванием, с огромным удовольствием растянулась на постели в спальне Табубы. Бакмут разложила свой тюфячок около входной двери, но даже после того, как Шеритра отпустила ее отдыхать, девушка по-прежнему не могла отойти от постели царевны, явно чем-то встревоженная.
– Что с тобой, Бакмут? – спросила Шеритра.
Служанка стиснула руки. Она стояла, опустив глаза.
– Прошу меня простить, царевна, – проговорила она, – но мне очень не нравится в этом доме.
– Что ты хочешь сказать? – Шеритра села на постели.
Бакмут закусила губу.
– Я и сама точно не знаю, – неуверенно произнесла она, – но здешние слуги почему-то не произносят ни слова.
– Ты хочешь сказать, они не желают с тобой разговаривать? Они ведут себя грубо?
Бакмут покачала головой:
– Нет, царевна. Понимаешь, они вообще не разговаривают. Они не глухие, они делают то, что попросишь, и мне кажется, они не немые, потому что я видела, как одна женщина облизывала губы, но просто они вообще все время молчат.
– Возможно, так обучила их хозяйка, – предположила Шеритра. – Знаешь, Бакмут, во всяком доме свои порядки, и поведение прислуги во многом зависит от того, какой образ жизни ведут хозяева. – Изумленная и взволнованная, Шеритра с трудом сдерживала нервные нотки в голосе, недовольная тем, что служанка со своими подозрениями лишь усилила ее собственные смутные страхи. – Этим людям необходимо больше тишины, чем нам у нас дома, – продолжала она, – и слугам, возможно, было отдано приказание не раскрывать лишний раз рта, если все распоряжения им ясны и понятны. Это все мелочи. Не думай об этом.
Но все же Бакмут не унималась:
– Но эта тишина какая-то зловещая, царевна. Она на меня давит.
– Ты просто не привыкла так жить, – сказала Шеритра тоном, не терпящим возражений, и снова улеглась в постель, поудобнее устроившись на подголовнике из слоновой кости. Она подавила желание попросить девушку, чтобы та и впредь делилась с госпожой своими мыслями и впечатлениями. Шеритра закрыла глаза. Она слышала, как Бакмут прошла к своему тюфяку, а от ее вздохов и посапываний во сне к Шеритре вернулось чувство покоя и защищенности. «В коридоре за дверями на карауле стоит мой часовой, – думала она. – Весь дом наводнен моими слугами. Если я закричу, сразу услышит Хармин, и у меня впереди интересное и захватывающее приключение, где я буду главным действующим лицом. Так откуда взялась эта неуверенность, так напоминающая страх? Мне тоже не нравится царящая здесь тишина. В ней нет покоя, нет тихого безмолвия, которое никому не мешало бы. Она подобна невидимой завесе, скрывающей неясную и темную цель, она словно отделяет нас, отрезает от всего прочего мира, от всего того, куда ее сила не способна дотянуться. – Не открывая глаз, Шеритра улыбнулась собственным размышлениям. – А я-то думала, что в нашем доме тихо! Ты все еще маленький пугливый ребенок, – говорила она себе. – Пора бы подрасти!» Она почти кожей ощущала, как неумолимая полуденная жара высушивает глиняные стены, сомкнувшиеся вокруг нее, словно кокон. Бакмут чуть постанывала во сне. Шелковистая простыня приятно холодила гладкую кожу Шеритры, и девушка уснула.
ГЛАВА 11
Тихая пристань ускользает от нечестивца,
Твердь земная вздыбливается под его ногами.
Хаэмуас сидел у себя в кабинете, голова кружилась от спертого воздуха. Непонимающим взглядом он смотрел на зажатые в руках свитки. Начинался месяц фаменот. После отъезда Шеритры прошло уже три дня, и Хаэмуас сильно скучал по дочери, сам удивляясь, каким пустым стал дом, когда она уехала. Раньше он и не задумывался, насколько важно было для него, идя по длинным переходам дворца, вдруг заметить, как она с чашкой молока в руке спешит кормить змей, или же, подняв взгляд во время обеда, увидеть краем глаза, что она в своем неприглядном наряде сидит рядом, неподалеку, подтянув одно колено к подбородку и погрузившись в собственные мысли, безразличная и безучастная ко всему происходящему. Без нее и сад выглядел заброшенным и одиноким, он словно тихо увядал под жаркими лучами солнца, с каждым днем набирающими силу. Сам Хаэмуас настолько привык к строгим замечаниям Нубнофрет, направленным в адрес дочери, как, впрочем, и к своим почти машинальным возражениям в ее защиту от нападок матери, что почти не обращал на них внимания, тогда как теперь, сидя с женой и сыном в обеденном зале и коротая вечерние часы, он нет-нет да и окидывал взглядом комнату, ощущая в глубине души, будто что-то не так, и мгновенно понимая, что не видит рядом одного такого знакомого и родного лица.
Гори сделался необычайно замкнутым, он весь погрузился в себя. Может быть, он тоже скучает по сестре. С рассвета и до самого вечера он где-то пропадал и не искал больше встреч с отцом, чтобы доложить, как идут у него дела. Хаэмуас полагал, что сын по-прежнему занят раскопками в гробнице, а в свободное время гуляет по городу в компании Антефа. Хотя несколько раз Хаэмуас замечал, что Антеф в одиночестве бродит по саду, охваченный тревогой и печалью. Хаэмуас снял швы на ране сына, и юноша перестал хромать. Рана хорошо зарубцевалась, но на колене остался некрасивый шрам. Хаэмуасу хотелось расспросить сына о том, как он поступил с найденной сережкой, о том, что тревожит его в последнее время, но при этом он чувствовал, что не в силах заставить себя начать этот разговор. Между ними словно поднялась некая не видимая глазу стена, пока еще не очень прочная, но она день ото дня становилась все тверже. Гори ушел в себя, и Хаэмуас осознавал, что сам он не имеет ни сил, ни желания пробиваться через стену угрюмого молчания сына.
