уехала и поселилась во Флоренции. Но… никакого улучшения между тем не последовало. Отец де Сильва дважды приезжал ко мне на несколько дней. Он казался огорченным, чему-то волновался и так пристально вглядывался, что приводил меня в недоумение. А в моей душе также совершался переворот. Прощение Неба как будто пробудило мою совесть, и воспоминание об убийстве Эдмонда терзало меня. Во сне мне представлялось бледное, искаженное мукой лицо герцога, и я видела вновь, как тело бросали в расщелину скалы, откуда слышался крик и призыв на помощь. Я просыпалась, вся дрожа и обливаясь потом. Порой с мучительной ясностью вставали воспоминания о хороших минутах нашей совместной жизни: малейшем внимании, ласке и заботливости Эдмонда в отношении меня перед рождением ребенка, а также и о терпении, с каким он переносил мои причуды. В такие минуты жгучие угрызения совести мучили меня и не давало покоя страстное желание снова увидеть Комнор-Кастл: точно какая-то непобедимая сила влекла меня к этому злополучному месту.
Мое болезненное состояние все усиливалось вместе с тоской по замку, и я решила уехать. Но за несколько дней до отъезда произошел любопытный и совершенно неожиданный случай.
После того как нашли Чарли, я часто пробовала расспрашивать его о прежней жизни, но очевидно, он был в ту пору слишком мал, чтобы ясно осознавать условия своего существования и окружавшую его обстановку. Чаще всего в его болтовне упоминались имена Карлотты, которую он не любил и называл злой, и какой-то Мариетты, которую, наоборот, обожал и горько плакал, жалуясь, что ее нет с ним. Дня за три-четыре до отъезда из Флоренции я поехала с Чарли кататься. Вдруг на перекрестке улиц нашу карету задержало скопление народа. Я выглянула и увидела в толпе двух музыкантов: молодого человека, игравшего на мандолине, и женщину, которая пела, аккомпанируя себе на разбитой арфе. Окончив песню, она с деревянной чашкой в руках обходила присутствовавших, но, увидев остановившуюся карету, подошла к дверце и нерешительно потянулась за подаянием. Я уже открывала кошелек, чтобы достать монету, как вдруг Чарли крикнул: “Мариетта! Мариетта! Мариетта!“ и протянул ручки к певице: его движения были так стремительны, что он бы выскочил из экипажа, не схвати я его.
Женщина была также поражена и воскликнула:
— Тонио, это ты?..
Увидев, что взоры толпы с любопытством обращены на нас, я торопливо сунула ей в руку золотую монету и сказала свое имя, приказав идти за мною вместе с ее товарищем. Едва мы вернулись домой и не успела я еще успокоить Чарли, который плакал, дрожал и звал свою Мариетту, как явились оба итальянца. Затем я узнала, что мужчину звали Лазари; он оказался мужем Мариетты, которая действительно ходила за моим сыном, будучи в услужении там, где он был помещен.
Увидев радость ребенка, я предложила Мариетте снова быть няней Чарли, а Лазари — место лакея. Жалованье, которое я им назначила, ослепило их, и они с восторгом согласились сопровождать меня.
Во время путешествия я убедилась, что Мариетта действительно обожала моего сына, но относительно прошедшего была очень сдержанна и отмалчивалась, как будто даже боялась говорить.
Я решила, что со временем заставлю ее высказаться, потому что в истории похищения ребенка оставалось много невыясненного.
Вот уже три недели, как я в Комнор-Кастле; чувствую себя все хуже. Собственно говоря, я не страдаю, т. е. у меня ничего не болит, но жизнь точно уходит из меня, мне трудно даже писать.
Глава IX
Господи Боже мой! Какие разоблачения услышала я с тех пор, как написала предыдущие строки! Какой страшный свет озарил передо мной множество невероятных тайн прошлого! Теперь мне известно, что я отравлена. Да еще кем!.. Рассудок отказывается допустить это… Со вчерашнего дня я нахожусь словно под действием кошмара, а между тем мне необходим покой, чтобы многое привести в порядок, так как неизвестно, сколько я еще проживу. Постараюсь, однако, подробно изложить странный рассказ Мариетты — может быть, это успокоит меня, отвлекая от постоянной мысли о конце.
Я никогда даже не подозревала о существовании того мира, о котором узнала из рассказа Мариетты.
Вчера вечером я занималась приведением в порядок шкатулки с драгоценностями, а Чарли играл с Мариеттой около окна, но любопытная итальянка подошла взглянуть на разложенные на столе вещи, среди которых находился медальон с миниатюрой отца де Сильва, подаренный им мне несколько лет назад. Вдруг Мариетта нагнулась, схватила портрет и вскрикнула с изумлением:
— Боже милостивый! Синьор Джиованни — священник?..
Я вздрогнула. Что это значило? Как могла эта женщина знать преподобного мирянином и под именем синьора Джиованни? И я приказала ей рассказать все, что она знала о синьоре Джиованни. Сначала она отнекивалась, ссылаясь на то, что не смеет говорить что-либо непочтительное о духовном лице, но тайна тяготила и ее, и потому, не заставляя себя дальше уговаривать, она рассказала мне всю свою жизнь… Постараюсь передать этот рассказ насколько возможно точно, сохраняя подлинные слова Мариетты, — очень уж причудливыми и своеобразными нахожу его подробности и фигурировавших в нем лиц.
Происхождение Мариетты темно: когда ей было всего несколько месяцев от роду, какой-то человек в маске передал ее бедной женщине в предместье Рима и вручил сумму денег, которая показалась той громадной; она сочла, что ребенок, вероятно, принадлежал какой-нибудь знатной даме. Однако малютку никто обратно не требовал, и пятнадцати лет, после смерти приемной матери, ее взяли к себе соседи как хорошую работницу. Года через два явился какой-то синьор в богатом, но уже поношенном костюме и объявил, что он прислан той особой, которой Мариетта была отдана матерью, приказав девушке приготовиться, чтобы тотчас ехать с ним. Эта неизвестная мать всегда была идолом, волшебницей-покровительницей ее грез, и несмотря на то, что посланец не внушал большого доверия, Мариетта не колеблясь ни минуты пошла за ним. Незнакомец увез ее на другой конец Рима, в еще более отдаленное, бедное и грязное предместье, чем то, где она жила до этого.
Там за крайне убогими лачугами одиноко стояло почти развалившееся здание.
Тележку, в которой они приехали, незнакомец поставил во дворе, откуда и был вход в дом. Через еле державшуюся на одной петле дверь и почерневший, как печная труба, коридор они вошли в небольшую залу с низким потолком, набитую разнообразными вещами.
Около большой топившейся печи в кресле с высокой, украшенной гербом спинкой сидела женщина неопределенных лет. Мясистое лицо ее с отвислыми щеками было очень некрасиво, глаза были зоркие
