и суровые, а черные волосы нечесаны. Одеяние на ней было бедное и неряшливое, на шее висело ожерелье, а всклокоченную голову украшала повязка из серебряных и золотых монет. Особа эта приняла Мариетту с приторным радушием, объявив, что мать девушки, умирая, поручила ей свою дочь и что она впредь будет жить здесь, чтобы помогать ей в хозяйстве, которым она, впрочем, любила заниматься сама.
Когда Мариетта переложила в старый сундук свое убогое достояние, дама разъяснила ее новые обязанности, давая всему самые громкие названия: так, свое жалкое отрепье она называла “туалетом”, а маленькую грязную комнатку — “приемной для посетителей”, потому что оказалась знахаркой и принимала, по ее словам, много больных. Потом все вместе сели обедать. Но как ни прост был дом, где прежде жила Мариетта, все там было, однако, чисто, а самое скромное кушанье — вкусно. Здесь же то, что синьора Карлотта налила из котла и назвала роскошным отваром из рыбы, показалось Мариетте отвратительным. Тем не менее синьора и синьор съели все с большим аппетитом, а последний достал еще из какого-то угла большую бутылку вина и выпил ее.
— Опять напьешься! Ты разве забыл, что, во-первых, вино покупается вовсе не для твоей глотки, а во-вторых, что вечером у нас будут гости? — сердито спросила Карлотта.
Однако синьор продолжал пить и возразил так же сердито:
— Набегавшись весь день по твоим делам, я не намерен издыхать от голода и жажды. И то довольно унизительно для меня, рыцаря Гастона де Тремон, изображать здесь какого-то лакея.
Карлотта захохотала, держась за бока, а потом насмешливо сказала:
— Успокойся, знатный рыцарь, и ради своей щепетильности вспомни, что я сама — маркиза Сальватор Тартинелли, чьи предки не пустили бы тебя в свою прихожую. Ты же, негодяй, несомненно погиб бы с голода, не трудись я в поте лица, чтобы прокормить тебя. Вот твою работу мудрено было бы показать…
После этого “достойный рыцарь” ел уже молча, а потом завалился спать в углу на старом матраце, прямо на полу.
Тогда Карлотта рассказала Мариетте, что ее знатная семья разорилась, но она, несмотря на свое высокое звание, пользовалась своими познаниями, чтобы облегчать страждущих, и, пренебрегая даже приличным ее положению туалетом, сама варит свои снадобья. Она показала Мариетте несколько полок, уставленных горшками, склянками, мешочками и пучками сушеных трав, пояснив, что тут заключается спасение рода человеческого, которому она посвятила себя, раздавая эти драгоценные средства по до смешного низкой цене больным, приходившим умолять о помощи. Кроме того, она обладала даром ясновидения, а потому настоящее, как и прошлое, не составляет для нее тайны.
Вечером продолжавшего храпеть “рыцаря” разбудили пинком ноги. Карлотта напомнила ему, что пора вести лошадь синьору Джиованни.
— Иди, болван! Он всегда дает тебе сколько-нибудь, хотя ты и не сознаешься в этом, — сказала она.
Гастон проворчал что-то по поводу скупости Карлотты и ее гостей, но все-таки забрал свой плащ и отправился куда-то верхом, ведя в поводу чудного коня под дорогим седлом. После его ухода Карлотта нарядилась: надела красную кофту, а голову украсила чем-то вроде голубого тюрбана. Затем она приготовила ужин, состоявший из вина и пирога с дичью. Мариетте она указала тюфяк в углублении около печи и разрешила лечь спать, так как более в ней не нуждалась. Но девушке хотелось непременно узнать, кто мог посещать такой гадкий домишко, и она только притворилась спящей. Впрочем, Карлотта не обращала на нее никакого внимания и громко храпела в своем кресле.
Спустя некоторое время Мариетта услышала приближавшийся лошадиный топот, затихший у дома, и вскоре появился господин в маске и плаще, который Гастон, вошедший следом, услужливо снял с него. Дружески пожав руку Карлотты, неизвестный снял маску, и Мариетта увидела то самое лицо, которое узнала в моем медальоне. Однако в то время на нем была не ряса, а богатый черный бархатный наряд и, вероятно, парик, потому что у него были длинные черные волосы, как носило тогда благородное сословие.
Как только синьор Джиованни сел, Карлотта выслала Гастона. Пошептавшись с гостем, она затем принесла жаровню с углями и зажгла их, а сверху сыпала зерна и белый порошок из принесенных мешочков. Из жаровни пахнул белый огонь и затем быстро потух, а после него остались точно маленькие разноцветные змейки, которые кружились, переплетались и скользили на угольях, точно живые.
Карлотта склонилась над жаровней, а гость спросил, видимо волнуясь:
— Ну! Что же вы видите?..
Карлотта покачала головой и сказала неодобрительно:
— Все та же роковая любовь, которая повлечет большие несчастия. Лучше бы вам вырвать из души ее волнующий образ.
Синьор, или отец де Сильва, так как это был он — я буду называть его настоящим его именем, — покачал головой и ответил:
— Моя любовь не из тех, что проходит без следа. Скажите лучше, удадутся ли мои планы и достигну ли я наконец удовлетворения пожирающей меня страсти?
— Чтобы видеть это яснее, мне надо иметь какой-нибудь предмет, принадлежащий этой даме.
Долго не решался преподобный, но все же, хотя и неохотно, достал с груди обшитый кружевами платочек и протянул его Карлотте. Та громко рассмеялась:
— Джиованни, Джиованни! Ну что, если бы вас увидели с таким “сокровищем?” — Но, заметив его неудовольствие и тревожный взгляд, брошенный им вокруг себя, она прибавила: — Не бойтесь, никто нас не услышит.
Затем она стала махать платком над угольями, внимательно рассматривая их, и наконец сказала:
— Планы ваши удадутся, но не обойдется без нескольких жертв. В конце концов она полюбит вас, однако не без моей помощи.
— Хорошо, хорошо! Приготовьте мне привораживающий талисман, а цену вы назначите сами. Вообще, вы не пожалеете, что помогли мне.
Карлотта гадала ему еще на картах, а затем пришел Гастон, и они ужинали вместе, после чего мужчины стали играть. Преподобный проиграл порядочную сумму и, видимо утомленный, поднялся, чтобы уехать. Гастон уже жадно запихивал в карманы деньги, как вдруг из угла, где дремала Карлотта, послышался ее слащавый голос:
— Друг мой, ведь нельзя же таскать с собой столько золота, тебя еще оберут. Дай я спрячу деньги, это будет вернее.
Обозленный Гастон принужден был отдать деньги, а затем ушел с преподобным отцом.
Я очень смеялась, выслушав рассказ Мариетты. Мне казалось удивительно забавным, что де Сильва — строгий священнослужитель и неумолимый палач малейшей человеческой слабости — переодетым рыскал по каким-то притонам, играл там в карты, заставлял гадать себе и покупал любовные талисманы. Уважение, безграничное доверие и послушание, которые я с детства питала к нему, — все это мгновенно рухнуло
