Нумоний замахнулся на германца мечом, но варвар со смехом отпрыгнул, а начальник конницы в пылу чуть не отсек правое ухо собственной лошади. Варвар подхватил с земли камень с кулак величиной и швырнул в римлянина.
Германец поторопился — если бы он позволил Нумонию проскакать мимо и бросил камень сзади, он запросто сбил бы конника на землю. Но римлянин заметил его движение и припал к конской шее. Камень задел-таки левое плечо Нумония, и тот невольно вскрикнул, скорее от испуга, чем от боли. Спустя мгновение он понял, что не ранен. А еще понял, что его кавалерия не сможет отбросить дикарей от римской пехоты.
Шла рукопашная схватка, в которой противники смешались, и передние ряды римской пехоты уже полегли. Что успели сделать германцы? Оценить всю картину боя было трудно, но огромная толпа варваров вклинилась между отрядом Нумония и хвостом колонны пехотинцев, и прорубиться через такое множество варваров конникам нечего было и надеяться.
Нумоний рубанул сзади варвара, собиравшегося пронзить копьем другого верхового. Германец подпрыгнул от изумления и взвыл, словно волк; из его рассеченного правого плеча хлынула кровь.
Римлянину, спасшему в бою жизнь товарища, полагалась награда, но Вала Нумоний сомневался, что сможет ее востребовать. Впрочем, награда сейчас беспокоила его меньше всего. Командир дикарей орал и жестикулировал, стараясь послать как можно больше людей на окружение римских конников. Был ли этим командиром Арминий, многому научившийся у римлян? Нумоний не мог сказать наверняка, вглядеться как следует мешала дождевая завеса. Однако дикарь смахивал на Арминия. А если так, Вар ошибался во всем. Наместник ничего не делал наполовину, и если уж совершал промашку, то промашку смертельную.
Еще один германец метнул копье, с такой силой, что острие пробило наголенник Нумония и задело его ногу. Наголенник все же ослабил силу удара, иначе рана была бы куда страшнее.
Нумоний вырвал копье и неуклюже швырнул обратно.
Потом пришла боль. Теплая струйка крови стекала по ноге, смешиваясь с холодными струями дождевой воды. Нумоний не мог даже посмотреть, насколько опасна рана: для этого пришлось бы отстегнуть пробитый наголенник, а он не хотел снимать доспех посреди битвы, рискуя получить еще один удар.
При мысли о том, что в него могут попасть еще раз, Нумоний почувствовал, как тлевший в нем огонек паники разгорелся в целый костер. Нет, в огромный пожар! Боль и вид дикарей, рвущихся уничтожить его людей, заставили командира конницы выкрикнуть такие приказы, что многие всадники уставились на него вытаращенными глазами.
— Отступаем! — заорал он. — Спасайся, кто может! Легионерам конец! Спасайся, кто может!
Он развернул лошадь, вонзил шпоры в ее бока, и животное, заржав, рвануло с места так резко, что едва не сбросило седока. Нумоний, однако, удержался в седле, отчаянно в него вцепившись, а потом лошадь успокоилась и выровняла бег. Многие кавалеристы пустились наутек вместе с командиром: некоторые обгоняли его, мчась, как выпущенные из баллисты снаряды. Может, они и спасутся.
«Может, я спасусь», — подумал Нумоний.
Эгоистичный страх заставил его забыть обо всем на свете.
Между тем среди кавалеристов нашлись и такие, которые постарались сделать все возможное для спасения своих товарищей, хотя понимали, что могут погибнуть сами. Оглянувшись через плечо, Вала Нумоний увидел, как германцы стаскивают с лошади всадника и — расчетливо и неторопливо — прикалывают его копьями. Ему даже показалось, что он слышит хриплый, лающий смех дикарей. Но конечно, то была лишь игра воображения — он находился слишком далеко.
«Может, я спасусь, — думал он вновь и вновь, гоня лошадь на северо-запад. — Может, я спасусь. Может. О боги, молю вас! Молю только об одном — пусть я спасусь!»
Мужская плоть под плащом Арминия возбудилась и затвердела, как будто самая прекрасная женщина Германии танцевала перед ним обнаженной. План, вынашиваемый годами — всем планам план! — не просто успешно осуществился. Плоды задуманного превзошли все ожидания, все самые смелые мечты. Если этого недостаточно, чтобы пробудить вожделение в мужчине, у этого якобы мужчины просто нечему возбуждаться.
Римляне проделывали такое — делали мужчин неполноценными. Одним из латинских слов, выученных Арминием в Паннонии, было «евнух», и его тошнило от одного звучания этого слова. Обойтись с мужчиной как с жеребцом, как с быком, как с бараном! Стоило германцу представить себе такое, и его член съеживался.
Он знал римского командира, который держал при себе раба-скопца, и Арминия выводил из себя один лишь вид евнуха и звук его противного голоса.
Но здесь, в Германии, он отрезал римлянам яйца.
«Будь я проклят, если я этого не сделал!» — подумал вождь.
А ведь был опасный момент, когда кавалерия повернула назад, чтобы попытаться выручить пеших легионеров. Однако было уже слишком поздно, римские конники сами это поняли. Сейчас они стремглав удирали, и некоторые, наверное, уже доскакали до Рейна — те, кому повезло, потому что многих наверняка переловили в лесу люди Арминия.
Ну а если кто-то спасся, что с того? Если поразмыслить, это даже к лучшему. Сбежавшие римские конники посеют панику, и гарнизоны рейнских крепостей тоже ударятся в бегство вместо того, чтобы противостоять германцам. И тогда Арминию будет гораздо легче отвоевать у империи Галлию.
А именно это он и собирался сделать. За ним стояла победоносная армия, а имея армию, что еще делать, как не воевать? Пока он будет вести воинов от одной победы к другой, они будут следовать за ним. А пока они за ним следуют, Арминий может пользоваться ими по своему усмотрению.
Германии нужен царь. Возможно, пока Германия об этом не догадывается, но он ей нужен. Римляне многого добились благодаря тому, что у них один человек указывает другим, что и как делать. А германцы, следуя за множеством племенных вождей, военных предводителей и мелких царьков, попусту растрачивают силы в мелких стычках. Зато под водительством кого-нибудь вроде Арминия они смогут обрушить свою мощь на иноземных недругов.
«Под водительством кого-нибудь вроде меня», — подумал Арминий и кивнул в подтверждение своим мыслям.
Он был уверен, что имеет право вести за собой других. После такой победы никто не посмеет ему противостоять. Правда, он знал, что сильнейшим из германских правителей остается Маробод, вождь маркоманов, чьи владения находятся далеко на юго-востоке. Все знали, что Маробод тайно помогает паннонским повстанцам, чтобы те отвлекали римлян на себя, не позволяя легионам вторгнуться в его земли. Умно, спору нет. Но у Маробода не хватало смелости самому напасть на римлян.
