— Вот теперь ты говоришь как мужчина! — воскликнул воин. — Идем!
К ним присоединилось немало других германцев, но Арминий заметил, что многие просто не в силах оторваться от грабежа; на них не действовали ни посулы, ни угрозы. В конце концов тех, что последовали за Арминием, должно было оказаться достаточно.
Им пришлось проталкиваться через толпу мародеров. Пару раз они чуть было не вступили в схватку с соотечественниками, чтобы проложить себе путь. Что поделать, обоз манил к себе людей, как нектар — пчел. Кроме того, то здесь, то там еще продолжали сражаться группы легионеров: некоторые как будто готовы были сложить головы за свое добро, спятив от него так же, как германцы. Много ли мертвецам будет проку от вещей? А все легионеры очень скоро станут мертвецами.
Но солнце уже клонилось к закату, дни сейчас были короче, чем в разгар лета. Некоторые римляне могли скрыться в сгущавшейся тьме. Арминий пообещал себе, что, если среди спасшихся окажется Вар, он убьет воина, задержавшего его своими препирательствами. Может, этот тупица не знал, насколько дорога каждая минута, зато Арминий прекрасно знал это.
Путь им преградила еще одна группа римлян, решивших умереть той смертью, какую они выбрали сами, а не той, какую уготовили им германцы. Что же, смерть в лице Арминия и его товарищей не заставила себя долго ждать.
Арминий рубил и колол как одержимый и одним ударом меча разрубил пополам скатум — большой щит, что считалось невозможным. Оставшийся без щита римлянин, на лице которого были написаны недоверие и ужас, пустился было бежать, но Арминий одним прыжком настиг его и поверг наземь.
— Его рукой движет бог, — сказал один германец другому, и тот кивнул в знак согласия.
Любому было ясно, что такая ярость и такое рвение — признаки одержимости высшими силами.
Сам Арминий не думал о том, движет ли его рукой некое божество: он неистово стремился поймать Вара, поэтому все стоявшие между ним и римлянином должны были или убраться с дороги, или погибнуть. А поскольку преграждавшие ему путь легионеры не убирались, они гибли один за другим. Одна беда — между вождем и римским наместником их оставалось еще слишком много. Лучше бы было поменьше.
— Вперед! — ревел Арминий и сам рвался вперед изо всех сил, надеясь, что не опоздает.
Наступала ночь — и в буквальном смысле слова, и в переносном. А когда приходит конец, лучшее, что может сделать человек, — это встретить его достойно.
Публий Квинтилий Вар огляделся. Конец приближался, несомненно. Он уже почти настал.
Римский командир с отрубленным правым ухом, в кольчуге, залитой кровью, появился, шатаясь, оттуда, где впереди шло избиение.
Вар был потрясен, узнав в этом человеке с безумным взглядом Цейония. Военный трибун всегда был так собран, так опрятен. Куда подевались его собранность и опрятность?
— Надо сдаваться, командир! — крикнул Цейоний. — Может, если мы сдадимся, германцы оставят нас в живых!
Некоторые люди даже на пороге вечности упорно цепляются за иллюзии. Вар тоже этим грешил, грешил слишком долго, но теперь полностью освободился от былых заблуждений. Он покачал головой и как можно мягче промолвил:
— Нет, это уже не поможет. Нам остается лишь сражаться, пока можно.
— Но… — начал было Цейоний.
— Нет! — перебил Вар. — Поступай, как знаешь, и да сопутствует тебе удача. Но легионы не сдадутся.
— Ты — проклятый, старый, упрямый тупица! — выругался центурион.
Вар склонил голову в знак того, что не спорит.
Цейоний с воплем отчаяния устремился к болоту. Возможно, ему и удастся спастись. Возможно, он наткнется на германца, который возьмет его в плен и не убьет, а обратит в раба. Все возможно — хотя Вару не верилось в такой исход.
Рядом с ним центурион выкрикнул приказ остававшимся рядом римлянам перейти в контратаку, чтобы еще ненадолго сдержать врага. Когда Вар схватил его за руку, командир подскочил, меч дернулся в его руке, но он тут же снова твердо сжал рукоять.
Вар понимал: придется умереть несколько раньше, чем он собирался, но какая разница? А уж теперь разница была и вовсе невелика.
Вар сказал центуриону то, что должен был сказать:
— Прости, пожалуйста. Я совершил ошибку, и все мы за нее расплачиваемся. Это моя вина. Мне очень жаль.
— Тебе не кажется, что сейчас уже поздно извиняться? — прорычал боевой командир.
— Слишком поздно… для всего, — согласился Вар.
— Ага, чтоб его в зад! — выругался центурион. — Слишком поздно для всего, это точно. А раз так, что ты собираешься делать?
— Умереть, — просто ответил Вар.
— Хочешь, чтобы я оказал тебе эту честь?
— Это сделает мой раб, — ответил Вар. — Но после того как я уйду, будь добр подарить быструю смерть ему. Мы оба будем тебе весьма благодарны.
— Я позабочусь об этом, — пообещал центурион. — А потом поищу кого-нибудь, кто поможет мне.
— Спасибо, — промолвил Вар.
После чего, возвысив голос, воскликнул почти радостно:
— Аристокл! Я нашел человека, который тебя убьет.
— О, спасибо, господин! — с явным облегчением отозвался маленький грек. — Лучше один из наших, чем… эти.
Он взмахнул рукой, имея в виду все творящееся вокруг безумие.
Германцы ударили бы по ним раньше, но слишком много варваров увлеклись разграблением обоза, находившегося неподалеку. Некоторые хлестали вино прямо из мехов, другие набивали котомки ячменным хлебом, третьи уводили обозных лошадей, перебив мимоходом присматривавших за конями рабов. Каждый вовсю отводил душу, и выглядели эти варвары на редкость довольными.
Маленькие группки римлян еще продолжали сражаться, но у легионеров не было возможности сформировать строй, и германцы, в отличие от них привыкшие сражаться каждый сам за себя, брали над ними верх.
— Я буду рад умереть, — промолвил центурион. — Это избавит меня от позора. Я уже не увижу, как дикари завладеют нашими орлами.
— Мне очень жаль, — снова промолвил Вар.
Он знал, что значат орлы для человека, прослужившего под их сенью почти всю жизнь. Но все три легиона погибали, и можно ли было надеяться на спасение орлов?
Копье, свистнув, вонзилось в мягкую землю и задрожало всего в нескольких локтях от ног Вара.
— Не смею тебя торопить, господин, — заметил Аристокл, — но не думаю, что следует медлить.
— Ты прав. Я и не собираюсь медлить. Если кому-нибудь из присутствующих доведется увидеть Августа, пусть передаст, что мне очень жаль, — промолвил Вар, вынимая из ножен меч.
Он ни разу не обнажал оружие на здешней войне, и первой кровью, которую предстояло испить этому клинку в Германии, должна была стать кровь его хозяина.
