И вот произошло постепенное, но при этом знаменательное и, надеюсь, необратимое сокращение склонности к высокомерной риторической критике в общественной жизни.
Теперь мы живем в Британии Блэра. Знаю, что это избитая фраза, но ведь наш мир действительно изменился, и эти изменения ассоциируются для всех с господином Блэром. Более того, будучи нашим премьер-министром, он являлся их руководителем и вдохновителем. Конечно, не он сам привел к созданию этих новых настроений, но он уловил их, он подхватил их, а подхватив, утвердил их значимость.
В демократической политической системе не так-то легко вовремя уловить, куда дует ветер перемен, поймать его в свои паруса и направить дух нации в новое русло. Господину Блэру это удалось, и он сделал это с такой легкостью и чуткостью по отношению к настроениям нации, каких я не припомню ни в одном известном мне политике. Результат хорош. И вот наследие, которым мы, по крайней мере, можем гордиться.
Все это – огромные достижения, но два серьезных вопроса остаются пока без ответа. Первый связан с тем, что, несмотря на серьезные свидетельства того, что за последнее десятилетие Британия и особенно Лондон стали более успешным многонациональным сообществом, в этой сфере сохранились глубокие проблемы. Самая насущная из них, и она справедливо привлекает к себе внимание многих с 7 июля 2005 г., касается отношений между исламом и современным британским обществом, а особенно вопроса о воспитании и образовании мальчиков и молодых людей, придерживающихся мусульманской веры. Здесь не место для дискуссии по этой теме, однако непохоже, что на настоящий момент существует связная и последовательная политика в данной области, хотя Рут Келли уже приступила к обсуждению этих вопросов, что очень полезно для дела. В долгосрочном плане еще более серьезным является вопрос о том, смогло ли британское общество приспособиться к изменениям, которые произошли за последнее десятилетие в самых его основах. За это время мы приняли самый большой поток иммигрантов с 1950—1960-х гг., а может быть, и за всю историю, и, хотя экономические выгоды от этого очевидны, долговременные социальные последствия практически никто всерьез не рассматривал. Более того, поскольку в значительной мере иммигранты были нелегальными, правительство во многом предпочитало придерживаться узкого взгляда на проблему. Тем не менее 30 % занятых в Лондоне родились за пределами страны. Как утверждает Тревер Филлипс, председатель Комиссии по вопросам равенства и правам человека (Commission for Equalities and Human Rights), «нам отчаянно нужны иммигранты для пополнения рабочей силы. Но нельзя делать вид, что этот новый мир с многочисленными мигрантами из самых разных мест и беспрецедентными угрозами глобальной безопасности лишен недостатков»[171].
Из послевоенной истории мы знаем, что промедление в 1950—1960-е гг. при постановке и решении вопросов, связанных с миграцией, привело к крупным социальным потрясениям в 1970—1980-е гг., с связи с чем сразу приходят на ум Брикстон и Токстет[172]. Если мы хотим избежать подобных отдаленных последствий значительно более неоднородного потока иммигрантов последнего десятилетия, то нам не следует ограничиваться маловразумительной, но характерной для нашего общества комбинацией, состоящей из отказа от жестких мер и воздевания рук к небу. Потому акцент Гордона Брауна и Дэвида Бланкетта на британские ценности столь важен и отнюдь не умозрителен. И потому же столь необходимо обеспечить заметные результаты в области образования, здравоохранения и сокращения преступности, например, и это относится ко всем общественным группам независимо от их этнической принадлежности.
Еще одна глубокая социальная проблема, которая так и не решена, несмотря на многие попытки сделать это, – это крайняя бедность и изолированность некоторых групп людей, особенно в городских трущобах. В определенном отношении эта проблема только обостряется в результате стабильного роста уровня жизни в целом по стране. Мой родной город Ливерпуль сильно изменился, в центре и в районе Старого города появились модные магазины и рестораны. Такие же или даже более радикальные перемены произошли, например, и в других больших городах – в Манчестере, Ньюкасле и Кардифе. Но в каждом из этих городов лишь в нескольких шагах от процветающих районов расположены трущобы, развалины, в которых живут люди, не имеющие выхода из этой «ловушки бедности». Среди них есть и совершенно неблагополучные семьи, для которых государство пока ничего не может сделать.
Сколько бы ни говорили о социальной изоляции, ни расходовали средств и ни принимали мер (заслугой правительства является то, что оно включило этот вопрос в повестку дня), результаты далеки от ожидаемых. В 1998 г. я как-то оказался в школе на юге Лондона, где запускалась программа для детей из социально изолированных семей. Были поставлены достойные цели, отлично пройден первый этап. Но когда основательница программы, Мойра Уоллис, ушла, ее начинания рухнули; дело пошло по тому же пути, что и в остальных школах в этом районе, и его засосало в омут, частью которого были разного рода бюрократические проформы. (С некоторым запозданием за восстановление этой программы взялась Хилари Армстронг, получившая свой пост после перестановок 2006 г., затем работу продолжил Эд Милибанд, сменивший Хилари на этом посту.) Все новые предложения по возрождению неблагополучных районов становились известны по мере их возникновения, а потом исчезали из виду, хотя продолжали получать финансовую поддержку. Я считаю причиной низкой результативности таких проектов нечеткое планирование. Деньги передавались руководителям или партнерам в местных органах власти без предварительной оценки способности рационально их потратить, а система извлечения уроков и распространения на этой основе положительного опыта так и не была создана. Если деньги оказывались в руках людей, умеющих добиваться результатов в области социальных преобразований, они приносили пользу, но чаще этого не происходило. Даже с эффективностью таких популярных программ, как «SureStart» («Уверенный старт»), которая предоставляет моральную и материальную поддержку родителям совсем маленьких детей, есть реальные проблемы, поскольку эти программы рассчитаны на добровольное участие родителей. Некоторые родители активно пользуются этой возможностью, социальные работники довольны, но те, кому действительно она нужна (юные родители или те, кто употребляет наркотики, бедные и обездоленные), редко вступают в программу со своими малышами. Да и чего ради они, совсем неуверенные в себе, без дополнительных уговоров пойдут туда, где встретят специалистов и довольных собой мам? Опять-таки после объективной оценки действия этой программы правительство старается перенацелить ее, сделать более конструктивной, но, чтобы добиться нужных результатов, потребуются упорство и неустанная работа по ее реализации.
Слишком часто программы, предназначенные для помощи самым социально изолированным лицам, базируются только на добрых намерениях и избыточном финансировании, а такая комбинация вряд ли полезна. Результатом стала запятнанная репутация программ правительства Блэра, направленных на достижение социального равенства. Зато есть результаты введения минимальной зарплаты, создания стимулов для труда и налоговых кредитов для тех, кто все-таки выходит на рынок труда. Самым достоверным свидетельством тому является значительное сокращение количества живущих в бедности детей: сейчас в таком положении находится почти на миллион детей меньше, чем 10 лет назад. Бедность среди пенсионеров также серьезно сократилась. Самое важное, как утверждает биограф Блэра Джон Рентул, заключается в том, что «в целом при лейбористах разрыв между богатыми и бедными сократился… По данным Управления национальной статистики, в результате “национальной налоговой политики и налоговых льгот на доходы домовладений в 2005 г.” было достигнуто наиболее равномерное распределение доходов после выплаты налогов с 1987 г.»[173]. Кроме того, улучшилось положение с распределением доходов среди населения с наименьшим уровнем благосостояния, где результаты предоставления государственных услуг (программы как повышения успеваемости по чтению, письму и арифметике в сфере образования, так и увеличения возможности выбора и сокращения сроков ожидания в сфере медицинского обслуживания) привели к большему равенству.
Но все еще остается небольшое, но значительное меньшинство, на которое, невзирая на существенный размер расходов, этот прогресс не распространился. Имеются программы для учеников, которых исключили из школ или которые сами бросили их, в том числе для прогульщиков, но часто их реализация оставляет желать лучшего. Более 30 тыс. учеников каждый год заканчивают школу, не получив вообще никакого свидетельства (и даже самой низкой отметки по изобразительному искусству за среднюю школу второй ступени[174]), и оказываются в крайне неравном положении на рынке труда по сравнению даже с выпускниками, например, польского происхождения. Оборачивается это тем, что немалое количество граждан укрываются у себя дома, требуют пособий и смотрят на мир недобро и с некоторым отчаянием. Роберт Пестон вполне справедливо пишет [Peston, 2005, p. 285–286]:
