красные, воспаленные от бессонницы и дыма глаза.
— Да, Петр Алексеевич.
Амбарная книга развернулась ко мне, являя страницы, испещренные торопливой, пляшущей клинописью писаря Щеглова.
— Любуйтесь. «Партия четырнадцать. Пережог». «Партия семнадцать. Свищи». «Двадцатая. Непровар».
Палец Нартова с силой ткнул в итоговую графу.
— Тонны. Тонны лучшего нашего уклада списаны в утиль. Якобы торф сырой.
— Щеглов экономил, это не новость, — пожал я плечами.
— Экономил? — Нартов горько усмехнулся. — Брак — это металл. Плохой, кривой, но металл. Его переплавляют. Пускают на гвозди, на скобы. Он должен лежать на отвале, среди шлака.
Он поднял взгляд, и в глубине зрачков плескался липкий страх.
— Я был на отвале утром, после нашего разговора. Пусто. Шлак есть, зола есть. Слитков — ни одного.
Даже так?
Тяжелый трофейный пистолет глухо стукнул о столешницу, прижав собой раскрытую книгу расходов.
— Вот она, наша сталь, Андрей.
Нартов уставился на оружие, как на ядовитую змею.
— Тот самый?
— Из которого в Алексея стреляли. Наша плавка. Уверен.
— Значит… — лицо механика посерело. — Щеглов продавал?
— Сбывал под видом мусора. А покупатели ковали из нашей стали стволы и направляли их на нас же.
Пистолет вернулся в карман. Картина прояснилась. Щеглов — винтик, пособник, вольный или невольный. Но он сбежал, а канал сбыта остался. Скупщики где-то здесь, рядом. Ждут новую партию. Голодные.
— Андрей, — я перехватил взгляд механика. — Мы их накормим.
— Чем?
— Сталью. Они жаждут наш уклад? Они его получат. Сполна.
Придвинув чистый лист, я набросал схему шихтовки.
— Сварим им партию. Специальную. «Бракованную». Пустим слух, что мастер запил или свод печи треснул. Спишем пудов пятьдесят и вывалим на дальний полигон. Ночью. Без охраны.
— Утащат же, — нахмурился Нартов.
— Обязаны утащить. В этом суть. Только сталь будет с сюрпризом.
— С каким?
— С медью.
— Медь? В уклад? — брови Нартова поползли на лоб. — Но это же…
— Да, красноломкость.
Механик осекся, понимающе кивнув. Страшный сон любого кузнеца. В холодном виде такой сплав выглядит безупречно: твердый, блестящий, звонкий. Но стоит сунуть заготовку в горн, нагреть до ковочной температуры — и медь, расплавившись раньше железа, проникнет между кристаллическими зернами. Связи рухнут.
— Попытаются отковать пружину, ствол или замок, — жестко усмехнулся я, — и металл рассыплется в труху прямо под молотом. Они потеряют время, деньги и инструменты. Моя маленькая техническая месть.
— Жестоко.
— Справедливо. Но мало испортить им жизнь, надо узнать, кто придет за «подарком».
Уголек скрипнул по бумаге, выводя знак. Круг, внутри — три линии, сходящиеся в центре. Пацифик. Куриная лапка.
— Что это?
— Знак, — сказал я без тени улыбки. — Древний символ. Означает «Мир».
— Мир?
— Мир праху того, кто это купит.
Я постучал пальцем по рисунку.
— На каждом слитке, в глубине литника, там, где откусывают прибыль, поставишь это клеймо. Незаметно. Чтобы, когда мы их накроем, они не смогли пролепетать: «На дороге нашли». Это будет наша черная метка.
— А как накроем?
— Ушаков поможет. Сейчас отстучим ему депешу по телеграфу.
Нартов потер руки, глаза его загорелись.
— Сделаем, Петр Алексеевич. Шихту заложим сегодня же. Меди у нас — завались.
— Действуй. И запомни: ни души. Даже Федьке ни слова. Знаем только мы двое.
— Могила.
Я вышел в цех. План ловить крысу на живца всегда сопряжен с риском, но другого пути выманить врага из норы не существовало. Я отдавал ресурс — пусть отравленный, но ресурс.
В соседней каморке дремал телеграфист возле аппарата — моей гордости, простой системы с качающейся стрелкой.
— Пиши. «Петербург. Брюсу. Ушакову. Щеглов гнал сталь на сторону. Скупщики — иностранцы. След ведет к покушению. Небылицын».
Аппарат застрекотал. Ушаков вытрясет из Щеглова душу, если найдет, но скупщики здесь.
— Пиши еще. Лично Ушакову. «Готовлю приманку. Партия стали на Дальнем полигоне. Срок — три дня. Присылай людей».
Дни потянулись томительно, словно патока. Нартов сварил плавку мастерски. Сталь вышла на загляденье — серая, плотная, звонкая. Никто бы не догадался, что внутри — металлургический яд. Слитки свалили небрежной кучей за старым сараем, на краю леса.
Слухи поползли по слободе, как тараканы. В кабаках грузчики, понизив голос, судачили о барской дурости: «добра на тыщу рублев в овраг свалили».
Наживка ушла на дно, крючок остро заточен.
Оставалось ждать. Вглядываясь в ночную черноту за окном, я почти физически ощущал скрип колес чужих телег, крадущихся за моей «медленной смертью». А где-то в подлеске, сливаясь с мраком, притихли люди Ушакова.
Чертеж «Любавы» распластался на столе. Хороша. Но локомотив — лишь голова. Без хвоста, без тела этот стальной зверь бесполезен. Ему нужен состав.
Поставь на рельсы обычные телеги — они рассыплются через версту. Жесткости никакой, оси на скорости сгорят, тормозов нет, а главное — вагоны перебьют друг друга, как глиняные горшки в мешке.
Грифель коснулся чистой бумаги.
— Платформа.
Цельнометаллическая? Красиво, но разорительно. Железо нужно на стволы, рельсы и котлы. Значит, возвращаемся к истокам: старый добрый дуб. Брус «двадцатка», силовая рама — клеть, намертво стянутая болтами и коваными уголками. Дешево и сердито. При модернизации заменим на металл, если будет избыток оного.
Теперь ноги. Колесные пары. Ось должна быть стальной, мощной. Колеса — чугунные, с ребордой, чтобы держали колею.
Стук в дверь, и в кабинет ввалился Нартов, распространяя резкий запах окалины и масла. Не спалось ему, бедолаге. Механик яростно тер руки ветошью. Я молча развернул к нему эскиз ходовой части.
— Колеса… — Нартов прищурился, вглядываясь в линии. — Литые? Блином?
— Спицованные. Как у кареты, только чугун.
— Блажь, Петр Алексеевич. Отлить сплошной диск проще. Вдавил форму в землю — и лей.
— И получишь пуд мертвого веса на каждое колесо. Нам лишнюю тяжесть возить ни к чему. К тому же литой «блин» от резкого удара лопнет, а спицы спружинят. Сопромат, Андрей.
Механик почесал затылок, смиряясь, но тут же ткнул грязным пальцем в узел буксы.
— А это что за сундук на оси?
— Это, друг мой, спасение от дегтярного ведра. Ось крутится не в дереве и не в открытом железе. Она лежит в бронзовом вкладыше, а снизу — ванна с маслом. Колесо вращается, захватывает смазку — само себя поит.
— Вытечет же, — скепсис в голосе Нартова был осязаем.
— Не вытечет. Сверху крышка на болтах, а
