здесь, на выходе оси — войлочный сальник, салом пропитанный. Герметично.
— Хитро… — хмыкнул он. — Как в часах, только с маслом. Но масла уйдет — море!
— Меньше, чем дегтя на обозы. Там оно на землю капает, а тут — замкнутый цикл. Залил раз в месяц — и забыл. И ход мягкий, как по льду.
Карандаш перескочил на сцепку.
— Если просто связать вагоны цепью, — объяснял я, рисуя векторы сил, — при трогании порвут друг друга рывком. При торможении — наоборот: задний влетит в передний. Разобьют друг друга в щепки.
— Подушки привязать?
— Почти. Буфера.
На торцах рамы появились круглые тарелки на штоках.
— Внутри рамы — мощная пружина. Или, на худой конец, набивка из прессованного конского волоса. Вагоны сближаются, бьются тарелками, пружина сжимается — удар гаснет.
— Пружины… — протянул Нартов с тоской. — Опять сталь особая нужна.
— Нужна. Без нее никак, иначе состав рассыплется на первом же уклоне.
— А тормозить чем? Паровоз один такую махину не удержит.
— Вагоны помогут. Вот штурвал на площадке. Крутишь винт, он давит на рычаг, колодка вгрызается в колесо.
— Каждое колесо крутить? — ужаснулся механик. — Это ж сколько людей надо!
— На каждом вагоне — кондуктор. Свисток паровоза — сигнал. Крутят синхронно, как гребцы на галере.
Нартов оторвался от чертежа, и в его взгляде сквозило священное подобострастие перед сложностью задачи.
— Не телега это, Петр Алексеевич. Механизм. Огромный, на версту растянутый часовой механизм.
— Система, Андрей. И она будет работать.
Механик ушел, загруженный идеями. За окном — глухая ночь. Ветер стих, уступая место мерному тиканью маятника и скрипу пера.
Усталость навалилась на плечи тяжелым мокрым тулупом. Но это была правильная усталость. Скелет новой армии создан. Осталось нарастить на него мясо.
Рваный, как старая рогожа, сон был полон бесконечных рельсов, уходящих в туман, и волков, бегущих по шпалам с клацаньем стальных челюстей. Из кошмара выдернул стук в дверь — негромкий, но властный, не терпящий возражений.
Засов лязгнул, впуская Андрея Ивановича Ушакова.
Вид у начальника Тайной канцелярии был такой, словно он голыми руками завалил медведя. Мундир в грязи, на сапогах — комья глины, на щеке набухает сукровицей свежая царапина. Зато в глазах горит холодный, сытый огонь гончей, загнавшей лису.
— Войдите.
Ушаков шагнул через порог, прихрамывая. В кабинет ворвался запах пороховой гари, прелой листвы и чего-то резкого, металлического. Запаха чужой крови.
— Взяли, — бросил он, тяжело падая в кресло. — Всех.
Вода из графина плеснула в стакан. Ушаков пил жадно, проливая на мундир, после чего вытер губы тыльной стороной ладони, оставляя грязный развод.
— Докладывай, Андрей Иванович.
— Явились под утро. Три фургона, крепкие, на высоких колесах, крытые добротной парусиной. Работа немецкая, не наши телеги. Возчики — местные, наемные из слободы, а вот охрана…
Усмешка Ушакова не сулила ничего хорошего тем, кто угодил в его подвалы.
— Охрана серьезная. Пятеро. Двигались грамотно. При себе мушкетоны, за голенищем — ножи. Наемники. Судя по говору — поляки.
— Бой был?
— Короткий. Мы их ждали. Двоих взяли сразу, едва те схватились за пистолеты. Остальных спеленали. Старшего я лично брал. Пытался бумаги проглотить.
— Успел?
— Подавился. — Ушаков хлопнул себя по карману. — Пришлось помочь выплюнуть.
На стол лег измятый, запятнанный бурой слизью лист. Ушаков брезгливо разгладил его ладонью. Накладная. Немецкий готический шрифт, педантичные графы.
— «Груз железа ломаного. Получатель — торговый дом „Мюллер и сыновья“, Рига».
— Рига… — эхом отозвался я. — Порт.
— Именно. Дальше морем в Любек. И по рекам на юг.
На столешницу шлепнулся, глухо звякнув, увесистый кожаный кошель.
— Взято у старшего. Плата за товар и аванс за следующую партию.
Тесемки поддались, и содержимое высыпалось на дерево. Золото. Новенькие, тяжелые монеты, тускло мерцающие в свете лампы. Одна из них легла в мои пальцы, поднесенная к огню.
На аверсе — профиль императора Иосифа I в лавровом венке. На реверсе — двуглавый орел с мечом и скипетром. Дукаты. Австрийские. Чеканка Вены, 1709 год. Свежие, только с монетного двора, с острыми, не обмыленными краями. Неожиданно. Либо они идиоты, либо это попытка подставить.
Взгляд уперся в Ушакова.
— Вена?
— Вена. Возчик, тот, что помоложе, раскололся при одном виде кнута. Нанимал их пан с немецким акцентом. Платил щедро, золотом. Требовал именно эту сталь. «Русскую».
— Зачем им наш металл? — я вертел дукат в пальцах. — У них своей полно. Штирийская руда, лучшие оружейники Европы…
— Есть, — кивнул сыщик. — Да только их хваленая сталь на русском морозе лопается, как стекло. Пружины не держат. А наша — вязкая, живая. Пронюхали, ироды. Сварить аналог не могут — то ли руды такой нет, то ли секрет не дается. Вот и тащат.
Пазл сложился с сухим щелчком.
Австрия ведет двойную игру. Готовится к войне, и явно не с турками. Османы воюют саблями, им сложные пружинные замки без надобности. Вена готовится к войне машин. К войне на Севере. С нами.
Пистолет киллера, чуть не убивший царевича Алексея, был сделан в Вене. Из нашей стали, вывезенной такими же «ночными» обозами полгода назад. Круг замкнулся.
— Значит, пытаются наладить производство?
— Пока только замки, — ответил Ушаков. — Но лиха беда начало. Наладят поставки — через год у них будет оружие, способное потягаться с нашим.
Пальцы сжались, пряча монету в кулак. Золото грело кожу, но от него веяло могильным холодом.
Началась война нового типа. Не за территории, не за истинную веру, а за ресурсы и технологии. Промышленный шпионаж образца восемнадцатого века. Вена поняла, что мы ушли в отрыв, и теперь пытается срезать угол, воруя идеи и металл.
— Что с пленными?
— В подвале. До утра посидят, подумают. А потом… потом я займусь ими всерьез.
— Щеглов?
— Поет как соловей. Глупец даже не понял, что его использовали втемную. Найдем посредника, который сводил его с австрийцами.
Ушаков поднялся, потягиваясь до хруста в суставах.
— Пойду, Петр Алексеевич. Дела. Протоколы писать надо, пока память свежая.
— Иди, Андрей Иванович. Спасибо. Большое дело сделали.
Дверь закрылась, оставив меня наедине с рассветом. За окном прокричал первый петух, и тут же, перекрывая сельскую пастораль, заревел заводской гудок — хриплый, мощный голос новой эпохи.
Взгляд скользнул по столу. Чертеж «Любавы» — стальные жилы, которые свяжут Россию. И
