Видим мы, как берутся они с двух сторон за уключины лодки и тянут, до самой воды нагибаются. Одну лодку протянут — за другой пойдут. Через одну мель лодки переволокут — другая на виду. Подплывут с куриный шаг и снова на мель ткнутся.
Вылезают оба и опять бурлачат. Волочат лодки то к одному берегу, то к другому, все ищут, как рыба, где поглубже.
Пока они мыски да носки объезжают, мы с Ией Николаевной напрямую через мыс пересунемся и ждем своих бурлаков по часу. Другой раз сидим-сидим, над костерком от комара хоронимся, а надоест ждать навстречу пойдем. Найдем их, видим где-нибудь в прилуке, в кривом завороте они на мелях сапоги полощут. Подойдем к ним с берега — ноги не замочим — и тоже в лодки впрягаемся: видим, что бурлаков наших работа скоро вымотает.
Раз-два помогли, чуем — и у нас хребты заныли. А время уж вечером запахло.
— Давай, ребята, остановимся здесь, — скомандовала начальница.
Второй раз просить не заставили, приткнулись к берегу ребята.
Леонтьев говорит:
— Разгружать лодки надо, а то затонуть могут.
Разгрузили мы обе лодки, поставили палатку, готовим обед. Берег, на котором мы остановились, порос травой по колено. Хожу я вокруг, дровца в траве выискиваю и вижу, что кто-то совсем недавно здесь прошел по траве: чьими-то шагами она примята. Раздвинула я негустые стебелинки и кричу своим:
— Смотрите-ко идите: медведь прошел.
Пришли, посмотрели — след свежий: большая голая лапа, и каждый коготь на каждом пальце видно.
Наутро бурлаки подняться не могут, не разогнут спину.
— Ничего, втянемся, — говорит Леонтьев.
Глядя на него, и Саша поднимается.
Второй день выпал им тяжелее первого. Река вся пошла прилуками, и мели везде, курица вброд перейдет.
А ребята наши не сдаются.
Вот мы с начальницей опять бережничаем, а они с мелями воюют. Заманило их в какой-то закурок, заехали они туда версты на две, а выход-то песком пересыпало. Вот и помаялись они на этой кошке: до середки ее лодку протащили, а дальше — вперед не идет и назад силы нет. Думали-думали Леонтьев говорит:
— Копать, Сашка, надо. Канаву под носом выкопаем — лодка легче пойдет.
Взяли ребята лопаты и копают песок. Выкопают с метр, который-нибудь и поет:
Мы не карбас тянем, лодку,
Даст начальница на водку.
Эй, дубинуша, ухнем!
Эй, зеленая, сама пойдет!
Иде-е-ет…
Глядишь, лодка на метр подвинулась. Еще прокопают да еще покрикивают:
— Раз-два — взяли… Раз-два — сильно…
Из закурка выбрались на вольную воду — тоже немногим слаще. Где поглубже, там веслом толкаются, а мель подойдет — опять волокут. А за лопаты все чаще берутся.
Два дня проехали лодки по песку с лопатой вместо паруса.
— Километров сорок отъехали, — говорит Саша.
А мне с берега виднее.
— Иди-ка, — говорю, — Сашенька, сюда.
Вышел он, а я назад показываю.
— Тебе, — говорю, — эти чумы не знакомы?
Верстах в четырех от нас стояли чумы Большого Носа и Федора Лаптандера. По реке мы много напетляли, а прямо-то только на четыре версты отошли.
Саша чуть не взвыл.
— Я, — говорит, — боялся, как бы Сарамбай нам не проехать да в море не выплыть…
Каждый день приносил нам новые мели, и думали мы, что не выбиться нам на глубокую, вольную воду. Редко-редко подхватывал лодки какой-нибудь порожек и выносил их на такие же пески, с каких подхватывал.
Нам с начальницей по берегам иногда кое-что и кроме морошки попадалось. В одном месте на песчаных извилистых берегах нашли мы каменный уголь. Он выходил прямо наверх небольшими пластиками и наверху рассыпался на комки, а кругом их по песку развеяна ветром черная угольная пыль. Покопались мы в этих местах. Начальница все записала, образцы угля с разной глубины взяла, в мешочки уложила. И опять дальше поехали.
В другом месте наткнулись мы на старые избы. Стояли они на высоком берегу. Нашли мы там капканы ржавые, печки чугунные, фанеру и какие-то части от радио.
Сделали мы тут привал. Решили мы, что это какая-то экспедиция здесь жила. Захватили мы сколько-то капканов на гусей, фанеру и немножко вара от батарей — лодки заливать.
Много му́ки бурлаки наши приняли, пока доехали мы до устья Нямды. Перед самым устьем она берет в себя другую речку — Хэй-Ягу, и от устья видно, как идут они обе и стыкаются перед Коротайкой в развилку.
И опять мы шли, и опять воевали с мелями, пока наши работники оба не свалились: у Леонтьева спина отказала, у Саши рука.
А Ия Николаевна не унывает, храбрится.
— Теперь, — говорит, — наша с тобой очередь, Романовна, реку копать.
— Много ли мы, — говорю, — с тобой накопаем? Такие мужики сдали, как уж нам на силу надеяться! Тут, — говорю, — надо нам, как в сказке, Ум-разум кликать: не поможет ли он?
Часть третья
В РОЗЫСКАХ ЗАВЕТНОГО КЛАДА
1
Ум-разум что-то худо нас слушал и лениво службу служил, не так, как в моей сказке про стрельца-молодца.
Сколько ни бились Леонтьев с Сашей, сколько ни мучились, а лодку на плечах не унесешь. Совсем измотались наши работяги, на самих себя не похожи стали. На стоянках в палатке теперь было тихо. Приуныли мы все, ни смеху, ни сказок, ни веселых разговоров.
Саша все чаще стал за руку хвататься. Леонтьева скрючило; как старый старик он ходил, спины не разгибал. Начальница запечалилась: на команду хворь напала, тут и капитану не до веселья. И у меня язык к темени прильнул; что ни делаю, а во все плечи вздыхаю.
И говорю:
— Худ муж помрет, так и добра жена по миру пойдет.
Спрашивает Леонтьев:
— К чему это твоя присказка?
— А к тому, что мозгами нам надо шевелить. Ум-разум не поможет, так, видно, одной силой нам не взять.
— У меня Ум-разум вовсе от рук отбился, — жалуется Саша, — я ему говорю: «Помогай», — а он, как в насмешку, одно твердит: «Поставь лодку на колеса: где мелко — прокатишь, где глубоко — проплывешь».
— Это он в насмешку, — соглашается начальница. — А не присоветовал он тебе, на что эти колеса надеть, где оси выковать, как их приделать?
— Нет, не сказывает, — отвечает Саша.
Леонтьев говорит:
— И у меня Ум-разум не много веселей шевелится. Посоветовал он мне водой песок под лодкой промывать. Фанерным листом я струю направляю о бок лодки, водой песок несет, и за минуту под лодкой промоину вымоет. Не успеешь оглянуться — лодка на
