у них. Выполз, вижу, из гнезда ястребенок, лохматый, перье встопорщено. И во весь свой голос орет. Кричит да со скрипом каким-то, будто у него в глотке стекло о стекло трется. А отец с матерью кружили-кружили да так начали на нас пикировать, что нам удирать в лодке пришлось. Уже по реке плывем, а ястреба все еще на нас лезут. Едва отстали.
— С ястребами, — говорю, — не шутите.
И про свою удачу рассказываю.
— А я, — говорю, — нашла сегодня лошадку. Пока ты, Ия Николаевна, вверх по ручью ходила, обшарила я кусты и нашла там лодку. Теперь и мы с тобой поплывем, ноги беречь будем.
Лодка вся дырявая, хоть пальцы в нее пихай, а все же ехать можно было. Когда снова в путь собрались, села я в весла, а начальницу заставила воду лить.
— Пассажиров, — говорю, — даром не возят.
И с той поры Ия Николаевна была бессменным водолеем. Только где голый берег встретится или осыпь, велит мне она к берегу пристать.
— Надо, — говорит, — не пропустить чего-нибудь.
На берегу Ия Николаевна снова начальница: командует, кому куда пойти, где яму выкопать, где берег очистить, где пробу взять. А в лодку зайдет снова она водолей.
Три дня шли дожди. Комары и мошки в мох запрятались и дали нам отдохнуть. К концу третьего дня дождь перестал, и мы в сумерках остановились перед большим, широким и длинным перепадом. Шумит вода на камнях не по-доброму, и страшно нам через эти камни ехать. От кустистого и травянистого берега нас далеко отвела низкая песчаная отмель. Пришлось нам выгружаться прямо на песок. Разгрузили мы лодки, поставили палатку на речном песке, попили, поели и спать улеглись.
Не успели мы крепко заснуть, слышу я — за палаткой что-то неладно: не шумит вода на перепаде, а волна в берег плещет не по-здешнему, шурчит и где-то рядом с палаткой по песку рассыпается. Выглянула я из палатки и не узнала Коротайку: не уже нашей Печоры, разлилась она, весь перепад закрыла и рядом к самой палатке подошла. Бужу я своих:
— Вставайте! Моряна подошла.
Вскочили все, а вода уже вокруг нас обошла, от берега нас отрезала и в палатку заглядывает. В чем спали, в одних трусах, схватили что под руку попало и начали перетаскивать пожитки. Перетащили мы свой лагерь сажен на сто по кошке на травяной бережок, к самым кустам.
Лодки переправили мы в маленький закуток и поставили к самому берегу.
Успокоились немножко, поговорили, что вот, мол, чуть в подводном царстве не очутились, и снова спать улеглись.
Спать-то я и сплю, а воду караулю. Глаза приоткрою и вижу, что вода дальше — больше хлещет. Вот она! И кошку стопила, все залила до самой травы бережины и опять в палатку заглядывает.
У Леонтьева вода под спальный мешок подтекла. Бужу его:
— Вставай. Пора чай греть: вода сама в чайники просится.
А он одним глазом взглянул, ноги приотдернул и говорит:
— Еще спать можно.
Все же поднялся он сам и других поднял. Пришлось нам за одну ночь на третье новоселье перетаскиваться. Чуть не в самую тундру пошли.
Идет Леонтьев от лодок, и лица на нем нет.
— Лодку, — говорит, — унесло.
— Какую? — в один голос спрашиваем мы.
— Воркутинскую, — говорит.
Воркутинская новая лодка была полна продуктов. Когда согнала нас вода первый раз, на всякий случай оставили мы их в лодке: если вода еще прибудет, не надо снова перетаскивать.
Леонтьев и Саша побежали лодку догонять. Говорят:
— Где-нибудь прибьет же ее к берегу. Волной не зальет, так все цело будет.
А волна расходилась, забелела, ветер с головы волосы рвет, только что с ног не валит.
— Неужели это от моря вода прошла? — спрашивает Ия Николаевна.
— Нет, — говорю, — это вода верховка. В горах недельный дождь прошел, вот воды речками и нагнало. То мы по сухой воде маялись, а теперь, пожалуй, воде не рады будем.
Вдоль по реке рвал пену с волн и подымал, как копоть, низовой ветер-дольняк. Он пригибал к земле матерые кусты, обламывал ветки, обрывал листья, — вот-вот, думаешь, корень из земли вырвет. А по небу, как морские волны, неслись без остановки легкие, проворные облака.
По очереди выходили мы с начальницей из палатки и смотрели, не плывет ли наш корабль с моря. А корабля нашего все нет, и корабельщиков не видно. Залило водой все кошки песчаные, выпрямило все кривляки, и за широкой водой видны только кусты. Смотрю я, как ветер их к земле приклоняет, к воде пригибает, и вижу — вдоль берега плывет снизу к нам большой куст ольшаника. Протерла я глаза, — нет, все равно плывет. Только когда увидела я из-за этого куста голову Леонтьева, распоняла, что куст стоит на лодке заместо паруса. Ветром возле берега воду кверху гонит, да зеленый парус больше того помогает, — вот и летит наша легкая шлюпочка, будто стрела каленая из тугого лука. Леонтьев едва управляется, шестом лодку от сухого берега отворачивает, а то она только-только дном воду хватает, где ветром чуть-чуть накренит — всю донницу видно.
А посередке лежит на мешках Саша и нам улыбается. В ту же минуту подбежала наша лодка-самоходка к самой палатке и с разбегу выскочила на сухой песок.
— Все цело, — докладывает Леонтьев начальнице. — Прибило ее ветром-боковиком под крутой привалок к тому берегу, и стоит она там, как на якоре.
До вечерней зари пронесся вихорь перелетный и стих. В гору ли он пал, в море ли утонул, а только на землю и на небо пришло перетишье. Облака разошлись, только кое-где остались редкие пластины, да и те заиграли на солнце, будто веселые глаза открыли. А внизу заря зацвела. И все небо как голубая кашемировая шаль с расписной каймой.
2
Еще в Воркуте мы слышали, что есть на Коротайке, повыше Сарамбая, заготовительный пункт и что живет там какой-то Спиридон. Говорили про Спиридона люди, что он везде бывал и все видал, все тундры обходил да объездил.
Вот мы и следили, как бы Спиридонов дом не проплыть.
Плыли мы на этот раз смело: водой все кошки стопило, где хочешь поезжай. Саша лодку ведет — песни поет, а Леонтьеву да начальнице не до песен: они ведрами из лодок воду выливают.
Берега на этот раз пошли низкие, одна тундра, без песков и камешков.
— Ничего интересного нет, — вздыхает начальница.
— Зато, — говорю, — нам теперь росомашьими скачками вперед скакать можно.
И все же Ия Николаевна где только увидит сопочку, хоть далеко от берега, — не
