Потом то наступали дни, когда Покахонтас выполняла свои обязанности с оживлением, вызванным предстоящей поездкой в Лондон, то дни, когда облако дурных предчувствий окутывало ее. Она отметала свои личные тревоги, напоминая себе, что ее долг — совершить это путешествие. Со слезами на глазах она сказала мужу, что не поедет в Лондон без Томаса. Ролф согласился и вздохнул с облегчением, потому что решил, что нашел причину ее волнений.
Когда на землю лег снег, она навестила в Веровокомоко отца. На этот раз она с особенным наслаждением воспринимала краски, песни, прекрасную пищу своего народа. Теплота приема подарила ей состояние счастья. Разные проделки, которым в этот раз научился Томас, казались особенно забавными. На мгновение вновь желая испытать ощущение безопасности, которое в детстве дарила ей жизнь, она как бы вернулась туда, где ее чувства были простыми и бесхитростными.
Она не удивилась, узнав, что великий вождь всецело против ее путешествия. Он говорил долго и сказал, что она отправляется в чужую землю на другой стороне моря, где за каждым деревом притаился враг. Его забота тронула ее сердце, и когда они прощались, она искренне пообещала вскоре навестить Паухэтана опять.
Однако, когда месяц спустя Покахонтас готовилась снова пойти к отцу, она получила от него сообщение, в котором он ни под каким видом не разрешал ей появляться у него. Гонец продолжал говорить, и удивление Покахонтас сменилось ужасом. Посланец сказал, что несколько паухэтанских поселков недалеко от побережья, включая Веровокомоко, поражены страшной болезнью. Некоторые взрослые, а за ними и дети стали вялыми, потом их охватил жар, и все тело покрылось красными пятнами. В течение нескольких дней многие из них умерли, включая обоих детей ее сестры Мехты и миловидную Сачу, неверную жену Паухэтана. В изгнании она исхудала и постарела, а теперь вот и унесена лихорадкой. Гонец заверил Покахонтас, что великий вождь чувствует себя хорошо. Он сказал ей, что, хотя кара была грозной, неспособность жрецов отвести зло напугала людей не меньше, чем сама болезнь. Впервые на памяти племени жрецы оказались не в состоянии принести облегчение людям колдовством и врачеванием. Великий вождь запретил кому бы то ни было покидать или навещать пораженные недугом поселки, чтобы злые духи не могли перейти с человека на человека. Гонец сказал, что южная часть Семи Королевств повержена в отчаяние.
Когда Покахонтас посоветовалась со своими друзьями в Энрико, те сказали, что их дети иногда болеют такой болезнью, но большинство их выздоравливает. Некоторое время назад в Джеймстауне заболели два человека, но зараза не распространилась.
В течение нескольких недель Покахонтас пристально наблюдала за Томасом. Она часто купала его, терла, пока он не начинал протестующе кричать. Лишний раз кормила его и молилась.
Когда появились первые бледно-желтые нарциссы, приготовления к путешествию усилились, Ролфы должны были отплыть в ближайшее время. Покахонтас собиралась взять с собой дюжину сопровождающих, включая Мехту и ее мужа Томоко. Когда Покахонтас смогла навестить отца, он сказал, что поездка отвлечет Мехту от ее горя, а перемена обстановки может поощрить ее и мужа родить еще детей. Покахонтас согласилась и сказала, что у нее тоже есть одна просьба — Памоуик. Великий вождь дал согласие, но скептически поджатые губы выражали его отношение ко всей этой затее. Он крепко прижал ее к себе на прощанье.
Покахонтас не сомкнула глаз в ночь перед отплытием в Старый Свет. Непривычная кровать в доме сэра Томаса в Джеймстауне, возбуждение, ожидание и неясный страх прогнали сон. Но, когда она увидела знакомые очертания «Трежера», отремонтированного и нагруженного товарами для путешествия в Англию, все ее сомнения улетучились. Пристань была заполнена людьми, пришедшими пожелать счастливого пути. Все, кто мог оставить работу, пришли сюда, чтоб прокричать юной принцессе, которая снова взяла на себя заботу о колонии: «Попутного ветра!» До самого последнего момента, когда корабль уже отдавал швартовы, Покахонтас надеялась увидеть отца или хотя бы его посланника. Во время ее последнего визита к нему ей показалось, что он хотел бы еще раз повидать ее перед отъездом. Ее острое разочарование смягчилось, когда на пристани она увидела Наху и Починса. Наха даже сама подумывала отправиться в Лондон, но Покахонтас знала, что она никогда не оторвется от Починса на такое долгое время.
Сэмюэл Эргалл вел корабль по широкой — в милю — реке под легким бризом, по спокойной ее глади. Когда повернули к устью реки на выход в залив, впередсмотрящий крикнул:
— Мелкие суда!
Все бросились к перилам. Впереди от одного берега до другого плотно стояли каноэ, как цепь ярких цветов. Покахонтас схватила за руку сынишку, который громко закричал от удовольствия при виде воинов в полной боевой раскраске, в боевых головных уборах, гремевших морским напевом. Великий вождь прибыл проводить их. Паухэтан не ступил бы туда, где живут тассентассы, но река принадлежала ему, и он отказался дать кораблю пройти, пока не попрощался с дочерью и внуком.
После первого ужина в море Дейл вынул письмо.
— Сэр Эдвин Сэндис прислал письмо, принцесса, в котором сообщает, что ваш старый друг Джон Смит напишет от вашего имени ко двору. Сэндис уверен, что король и королева захотят принять вас.
Волна гнева накатила на Покахонтас. «Я только начала путешествие, — подумала она, — и уже в ярости на себя. Я не могу позволить памяти вмешиваться в мою жизнь таким образом!» Она извинилась и вышла из-за стола, поднялась на тихо покачивавшуюся палубу и встала у поручней, глядя на светящуюся воду. «Я не хочу чувствовать себя загнанным зверем, — волновалась она. — Я должна найти в себе силы!»
Глава 25
Лондон, июнь 1616 года
Покахонтас нежилась в солнечном свете, падавшем на ее постель теплым озером. Прием, который оказывали ей на улицах, в комитетах парламента, на балах, наполнял ее ликованием. Казалось удивительным, что она так может нравиться людям. Покахонтас понимала, что не только она сама привлекала всех тех, кто завалил ее приглашениями, но и Новый Свет, который она представляла. Но все равно, так упоительно было чувствовать себя столь важной особой. Она испытывала удовлетворение оттого, что может предложить новую жизнь такому большому числу лондонских бедняков и бездомных, способствуя деятельности Виргинской компании.
Наступило утро третьего дня пребывания Ролфов и их свиты в Лондоне, в гостинице, предоставленной им компанией. Покахонтас потянулась, вспоминая, как поразил ее вид Лондона в первый же день, как только они сошли на землю. А теперь уже даже запахи не беспокоили ее так сильно. Они казались небольшой платой за возможность видеть возвышающиеся белые здания, расчерченные крест-накрест тяжелыми дубовыми балками, парки, утопающие в цветах и полные птиц, а главное, людей — болтливые, шумные толкающиеся толпы, заполнявшие улицы. Она полюбила эту суету — громыхание карет, окрики носильщиков, несущих портшезы, мычание скота, ведомого на рынок, резкие голоса уличных торговцев. Если Покахонтас начинало казаться, что все происходящее слишком невероятно, чтобы быть правдой, ей достаточно было высунуть голову из окна гостиницы «Белль соваж», чтобы сразу окунуться в водоворот звуков и движения на улице внизу. Она настолько увлеклась уличными сценами, что иногда на несколько часов забывала о том стуке в дверь, который боялась услышать.
