не на Густава, а только на Юлиуса.
– Ты права, Ханна. – У Эльзы показались слезы на глазах. Она держалась за правую щеку, потому что боль никак не утихала. – Если бы наша добрая госпожа Шмальцлер все еще была с нами, она бы не допустила, чтобы среди работников вообще возникли такие разговоры.
Густав что-то невнятно пробурчал себе под нос, но потом быстро успокоился, потому что Августа нежно погладила его по спине.
Юлиус задрал нос и несколько раз фыркнул. Он говорил, что не имел в виду ничего плохого, просто некоторые люди слишком чувствительны.
– Если вас послушать, эта госпожа Шмальцлер, должно быть, обладала чудодейственной силой, а? – Юлиус взял ироничный тон, потому что его раздражало постоянное упоминание легендарной экономки.
– Госпожа Шмальцлер знала, как найти ключ к каждому из нас, – объяснила Фанни Брунненмайер с присущей ей решительностью. – Она была уважаемым человеком. Но в хорошем смысле, понимаете?
Юлиус потянулся за чашкой кофе и поднес ее ко рту, затем заметил, что она пуста, и поставил обратно на стол.
– Конечно… – сказал он с показным дружелюбием. – Великая пожилая дама. Я понимаю. Пусть она наслаждается заслуженной пенсией еще долгие годы.
– Мы все желаем ей этого, – добавила Ханна. – Госпожа постоянно получает от нее письма. Я думаю, что госпожа Шмальцлер часто думает о нас. На днях госпожа положила в конверт фотографии внуков.
Августа, которая никогда не была близкой подругой экономки, заметила, что, в конце концов, госпожа Шмальцлер ушла по собственному желанию. И если теперь тоскует по вилле, то в этом виновата только она сама.
– И раз уж мы заговорили об этом, то на днях вы тоже получили письмо, госпожа Брунненмайер. Из Берлина. И если я не ошибаюсь, в нем были фотографии.
Повариха прекрасно понимала, к чему клонит Августа. Однако ей не хотелось показывать фотографии Гумберта на кухне, потому что Юлиус, в частности, ничего бы не понял. Гумберт выступал в берлинском кабаре в образе женщины. И, кажется, с большим успехом.
Фанни Брунненмайер знала отличный способ избежать эту неприятную тему.
– Ханна, принеси большой нож и лопатку для торта. Эльза! Чистые тарелки. И вилки для торта. Сегодня мы будем есть, как самые изысканные люди. Юлиус, поставьте на стол горшок с водой, чтобы я могла окунуть нож, когда буду резать торт.
При виде этого чуда из белого пышного крема, украшенного шоколадными лепестками и надписью «Юбиляру» настроение сразу изменилось. Все обиды и раздражения были забыты. Юлиус достал зажигалку – подарок своего бывшего хозяина – и зажег шесть красных восковых свечей, которые Ханна воткнула в торт. По одной на каждое десятилетие жизни.
– Шедевр, дорогая госпожа Брунненмайер!
– Вы превзошли себя, Брунненмайер!
– Даже жалко его есть!
Фанни Брунненмайер с удовлетворением смотрела на свое творение, которое торжественно сияло в свете горящих свечей.
– Вы должна их задуть! – воскликнула Ханна. – На одном дыхании!
Все наклонились, чтобы посмотреть, как Фанни Брунненмайер выполняет это важное действие. Повариха дула с таким рвением, словно ей нужно было погасить не шесть, а целых 60 свечей, и все дружно аплодировали. Затем она достала нож и приступила к делу.
– Ханна-детка, передай тарелки!
– Это бисквит, – прошептала Августа. – И консервированные вишни. С вишневой водкой. Чувствуешь, Густав? И прослойка с вареньем…
Наступила благоговейная тишина. Ханна принесла дополнительный кофейник, который держали теплым на плите. Каждый сидел перед своим куском торта и наслаждался сладким лакомством. Такой торт обычно подавали только господам, да и то лишь на больших приемах или в праздники. Если кому-то из слуг везло, ему мог достаться маленький кусочек, который оставался на тарелке, или можно было тайком облизать лопатку для торта на кухне.
– Я уже пьяная от вишневой водки, – хихикала Ханна.
– Как мило, – заметил Юлиус с насмешливой ухмылкой.
Эльза не получила всего удовольствия от торта, потому что ее больной зуб не переносил сладкого. Тем не менее она не стала возражать, когда именинница положила каждому по второму куску. На тарелке с тортом остались только шесть полусгоревших свечей – Эльза позже их протрет и положит обратно в коробку. Кто знает, может быть, на газовом заводе снова объявят забастовку и придется сидеть в темноте.
– Уже десять. – Августа соскребла остатки торта из своей тарелки. – Нам пора идти: Лизель вполне справляется с мальчиками, но я не хочу оставлять ее одну надолго.
Густав допил чашку и встал, чтобы взять свою куртку и плащ Августы. Стало холодно. Снаружи, в парке, ветер гнал мелкую морось и разносил первые осенние листья по дорожкам.
– Подождите, – попросила их повариха, – я собрала кое-что для вас. Корзину можешь принести обратно завтра утром, Августа.
– Пусть Бог вознаградит вас, госпожа Брунненмайер, – поблагодарил Густав, смутившись. – И за приглашение тоже спасибо!
Ему было немного трудно ходить, но только когда он долго сидел. В остальном он постоянно утверждал, что прекрасно справляется с протезом на ноге и больше не чувствовал боли от шрама. Его левая нога осталась в Вердене. Но ему все равно повезло, потому что многие товарищи оставили там свои жизни.
Эльза тоже попрощалась, сказав, что ей нужно было выспаться, чтобы завтра рано утром встать и разжечь печь в столовой.
Ханна и Юлиус еще некоторое время сидели за столом. Они болтали о маленьком Лео, которого Ханна вчера проводила к его другу Вальтеру Гинзбергу.
– Он играл там на фортепиано. – Ханна глубоко вздохнула. – Госпожа Гинзберг дает ему уроки, и – о, мальчик такой музыкальный. Как прекрасно он играет! Я никогда не слышала ничего подобного.
– А хозяин знает? – с сомнением спросил Юлиус.
Ханна пожала плечами.
– Я не скажу ему, если он не спросит.
– Лишь бы не было проблем…
Фанни Брунненмайер подперла голову рукой, так как внезапно она устала. Неудивительно. Это был долгий, утомительный день, особенно волнительно было наверху в красной гостиной выслушивать лестные речи в свой адрес.
– Я хотела сказать тебе кое-что еще…
– Разве это не может подождать до завтра, Ханна, детка? Я устала как собака. – Ханна колебалась, но когда Брунненмайер посмотрела на нее, то поняла, что, вероятно, девушка хочет сказать что-то важное. – Говори же!
Юлиус зевнул, прикрыв рот рукой.
– Ты собираешься выйти замуж? – пошутил он.
Ханна покачала головой и нерешительно уставилась на свою пустую тарелку. Затем она взяла себя в руки и глубоко вздохнула.
– Дело в том, что молодая госпожа хочет, чтобы я работала швеей в ее ателье… Открытие должно быть перед Рождеством.
В одно мгновение Брунненмайер проснулась. Ханна всегда была любимицей Марии Мельцер. Теперь она хотела сделать из нее портниху. Но Ханна вообще не
