Алджернон. Обязательно попробую. Я уже и сейчас чувствую, что стал лучше.
Сесили. А выглядите хуже.
Алджернон. Это потому, что я голоден.
Сесили. Ах, как это невнимательно с моей стороны! Я могла бы и сама догадаться, что, если человек решил возродиться для новой жизни, он нуждается в усиленном и регулярном питании. Мы с гувернанткой обедаем в два как правило жареной бараниной.
Алджернон. Боюсь, для меня это жирновато.
Сесили. Здоровье дяди Джека, который каждый раз, бывая у вас в Лондоне, слишком поздно ложится, увы, не на шутку подорвано, и его лондонский врач предписал ему принимать ровно в двенадцать бутерброды с печеночным паштетом и шампанское урожая 1889 года. Уж не знаю, подойдет ли вам такая диета.
Алджернон. О, это меня вполне устраивает, особенно шампанское 89-го года.
Сесили. Приятно слышать, что у вас столь простые вкусы. Прошу вас в столовую.
Алджернон. Благодарю вас. Но можно я сначала выберу себе бутоньерку? Без бутоньерки в петлице я никогда не получаю удовольствия от еды.
Сесили. Может быть, Марешаль Ниель?[19] (Берется за ножницы.)
Алджернон. Нет, лучше розовую.
Сесили. Почему именно ее? (Срезает розу.)
Алджернон. Потому что вы сами как эта роза, кузина Сесили.
Сесили. Я думаю, вам не следует говорить мне такие слова. Мисс Призм никогда мне такого не говорит.
Алджернон. В таком случае мисс Призм — просто близорукая старая гувернантка. (Сесили вдевает розу ему в петлицу.) Вы самая красивая девушка, какую мне когда-либо приходилось встречать.
Сесили. Мисс Призм говорит, что красота — это ловушка.
Алджернон. Ловушка, в которую с радостью попался бы любой, у кого есть голова на плечах.
Сесили. Но я вовсе не хотела бы поймать в ловушку человека с головой на плечах. Я не знала бы, о чем с ним говорить.
Они входят в дом. Возвращаются мисс Призм и доктор Чезьюбл.
Мисс Призм. Вы слишком одинокий человек, дорогой доктор Чезьюбл. Вам следовало бы жениться. Мизантроп — это я еще понимаю, но женотропа[20] понять я отказываюсь.
Чезьюбл (как ученый он потрясен). Поверьте, я не заслуживаю такого неологизма… И теория, и практика христианской церкви первых веков решительно отвергали институт брака.
Мисс Призм (поучительным тоном). Потому-то христианская церковь первых веков и не дожила до наших дней. И вы, кажется, не отдаете себе отчета, дорогой доктор, что, упорно оставаясь холостым, мужчина навсегда обрекает себя на роль своего рода приманки в глазах общества. Мужчинам следует быть осмотрительнее, слабых духом безбрачие способно сбить с пути истинного.
Чезьюбл. Но разве женатый мужчина не равным образом привлекателен в глазах общества?
Мисс Призм. Женатый мужчина привлекателен только в глазах своей жены.
Чезьюбл. Увы, и в ее глазах не всегда, как мне не раз говорили.
Мисс Призм. Это зависит от интеллектуальных предпочтений женщины. Зрелый возраст в этом смысле всего надежнее. Спелый плод никогда не обманывает надежд. А молодые женщины — это зеленый плод. (Доктор Чезьюбл удивленно поднимает брови.) Я говорю в переносном смысле. Моя метафора почерпнута из садоводческой области… Но где же Сесили?
Чезьюбл. Может быть, она пошла вслед за нами и еще не вернулась?
Из глубины сада медленно появляется Джек. Он облачен в глубокий траур, на шляпе лента из крепа, на руках черные перчатки.
Мисс Призм. Мистер Уординг!
Чезьюбл. Мистер Уординг!
Мисс Призм. Какой сюрприз! А мы ждали вас не раньше понедельника.
Джек (с трагическим выражением лица жмет руку мисс Призм). Да, я вернулся ранее, чем предполагал. Доктор Чезьюбл, как поживаете?
Чезьюбл. Дорогой мистер Уординг! Надеюсь, это скорбное одеяние не является свидетельством какого-нибудь ужасного несчастья?
Джек. Мой бедный брат.
Мисс Призм. Новые долги и безрассудства?
Чезьюбл. По-прежнему в тенетах распутства и наслаждения?
Джек (печально качает головой). Скончался.
Чезьюбл. Ваш брат Эрнест умер?
Джек. Увы.
Мисс Призм. Какой для него урок! Надеюсь, это пойдет ему на пользу.
Чезьюбл. Смерть — наш общий удел, мисс Призм. Но мы не должны смотреть на нее как на кару Божью, а скорее как на промысл Божий. Без нее и сама жизнь не имела бы смысла… Мистер Уординг, приношу вам мои искренние соболезнования. Вас может утешать только то, что вы были для покойного столь великодушным и щедрым братом.
Джек. Бедный Эрнест! У него было так много недостатков, но какой это тяжелый, какой непереносимый удар.
Чезьюбл. Если б вы знали, как я вам сочувствую! Вы, полагаю, были рядом с ним в его последнюю минуту?
Джек. Нет. Он умер за границей, а точнее — в Париже. Вчера вечером пришла телеграмма от главного администратора Гранд-отеля.
Чезьюбл. В ней упоминалась причина смерти?
Джек. По-видимому, острая простуда.
Мисс Призм. Что посеешь, то и пожнешь.
Чезьюбл (воздевая правую руку). Милосердие, дорогая мисс Призм, милосердие! Никто из нас не совершенен. Я и сам подвержен простуде, особенно от сквозняков. А погребение состоится здесь?
Джек. Нет. Как выяснилось, перед самой кончиной он выразил желание быть похороненным в Париже.
Чезьюбл. В Париже! (Качает головой.) Боюсь, это не свидетельствует о том, что он стал серьезнее в последние минуты жизни. Вы, несомненно, хотели бы, чтобы о вашей семейной драме я упомянул в своей воскресной проповеди? (Джек порывисто пожимает ему руку.) Что ж, моя проповедь о манне небесной в пустыне пригодна для любого события — и радостного, и, как в данном случае, печального. (Все вздыхают.) Я читал эту проповедь на празднике урожая, при крещении, конфирмации, в час невзгод и в час ликования. В последний раз я произнес ее в соборе на молебствии со сбором пожертвований в пользу Общества предотвращения недовольства среди высших классов. Присутствовавший при этом епископ был поражен злободневностью некоторых моих аналогий.
Джек. Да, кстати! Вы, кажется, что-то сказали о крещении, не так ли, доктор Чезьюбл? Я полагаю, вы хорошо знаете этот обряд? (Доктор Чезьюбл смотрит на него с большим удивлением.) То есть я хочу сказать, вам ведь постоянно приходится крестить, разве не так?
Мисс Призм. К сожалению, в нашем приходе это одна из главных обязанностей пастора. Я часто беседовала на этот счет с малоимущими прихожанами. Но они, как видно, понятия не имеют, что такое бережливость и экономность.
Чезьюбл. Церковь никогда не отвергнет новорожденного младенца, каким и чьим бы он ни был, мисс Призм. У каждого ребенка есть своя искра Божья, и из каждого может получиться святой… Смею спросить, мистер Уординг, речь идет о каком-нибудь конкретном младенце? Ведь, насколько мне известно, брат ваш не был женат?
Джек. Не был, конечно.
Мисс Призм (с горечью). Люди, живущие ради одних наслаждений, обычно не женятся.
Джек. Речь идет не о младенце, дорогой доктор, хоть я и очень люблю детей. Нет! В данном случае я сам хотел бы подвергнуться обряду крещения, причем сегодня же, — конечно, если у вас нет более важных занятий.
Чезьюбл. Но, мистер Уординг, ведь вы наверняка уже крещены.
Джек. Я, по крайней мере, не помню, чтобы меня крестили.
Чезьюбл. Значит, у вас есть сомнения на этот счет?
Джек. Величайшие сомнения. Некоторые обстоятельства, связанные с моим рождением и первыми годами жизни, — обстоятельства, о которых сейчас не будем говорить, — приводят меня к мысли, что на меня в то время не обращали особого внимания. Во всяком случае, обо мне не заботились должным образом… Хотя, конечно, если это вас затруднит или вы считаете, что мне уже поздно креститься…
Чезьюбл. Нет, нет, не думайте, что я из тех, кто отвергает возможность крещения не в младенческом возрасте. Окропление и даже погружение взрослых в купель было достаточно распространенной практикой христианской церкви первых веков.
