В семь часов вечера Демпси вышел на улицу, сел в машину и поехал в Вест-Виллидж. Он припарковался неподалеку от дома, крыльцо которого ремонтировалось и было закрыто брезентом. Обычно Пинеро проводил вечер пятницы в квартире на втором этаже, у своей подружки; его «SUV» стоял неподалеку от дома. Ближе к вечеру потеплело, и над городом поднялся белый туман, который привносил в обычный городской пейзаж болезненный дух угасания; превращал обычных прохожих, плетущихся домой с пакетами под мышкой, в восточных волхвов, несущих священные письмена, блочные многоэтажки – в крепостные башни, свет в верхнем окне – в огонь маяка. Держащиеся за руки пары медленно проходили мимо и таяли в сияющей пустоте, словно участники театра теней. Демпси старался не отвлекаться. Почти час он внимательно наблюдал за домом, за всеми входами и выходами, но в течение второго часа его бдительность притупилась, и когда в начале десятого Пинеро, в широких серых брюках и коричневой кожаной куртке, наконец вышел на улицу, Демпси заметил его, только когда он подошел к своей машине. Пинеро помахал рукой, глядя на одно из окон. Послал воздушный поцелуй. Жанровая картинка на старую добрую тему супружеской измены в духе Нормана Рокуэлла.
Следующий час Пинеро провел в розовом баре на окраине Парк-Слоуп, заведении, безымянность которого свидетельствовала об утонченной демократичности владельцев, над которой, впрочем, сами они посмеивались. Пинеро мог выбрать местечко и получше. Как в большинстве баров Нью-Йорка, здесь было сильно накурено и шумно. В проходах между столами толпились люди. В ходу здесь была текила, и все посетители, за исключением Пинеро, казались не старше тридцати. Женщины без претензий, в тесно облегающих блузках и джинсах в обтяжку. Несколько мужчин щеголяли в костюмах, при галстуках, но большинство было одето небрежно. Молодая богема. Писатели, художники, архитекторы, актеры экспериментальных театров, музыканты, играющие по барам, услаждая слух публики язвительным, бездарным пост-роком. Среди двух сотен посетителей Демпси заметил несколько чернокожих – все в модном прикиде, выдававшем в них людей мирных и неопасных для общества. Серебристые штаны, расшитые куртки, осветленные прически. Клиентов обслуживали две официантки, третья оставалась на подхвате. Официантка, подошедшая к Демпси (он занял позицию поближе к выходу), была высокой темноволосой девушкой, очень тоненькой, в топе на голое тело, с бледно-оливковой кожей и удивительно эффектным лицом. Либо в страхе перед естественной красотой, либо в знак протеста она густо накрасила губы темно-малиновой помадой, нанесла на веки ярко-розовые тени, соорудила из растрепанных волос подобие вороньего гнезда и неровно выщипала одну бровь, напоминавшую теперь морзянку тире и точек – в целом получилась изысканная маска – образ отчасти веселого, отчасти смертельно больного панка. На правом плече у нее темнела татуировка пылесоса, а на левом – тостера. В каждом ухе сверкало полдюжины серебряных сережек, напоминавших улиток пристроившихся на краю листа, и хотя на лице у девушки не было колечек, ее пританцовывающая походка с мягким покачиванием бедер наводила на мысль, что где-то под одеждой пара колечек у нее все же имеется. Демпси протянул пятерку и заказал виски, но официантка отстранила деньги, налила ему двойной «Мейкерс Марк» и улыбнулась. Он поблагодарил. «Что? – переспросила она, потом наклонилась пониже, чтобы лучше слышать, положила руку ему на затылок, не давая отстраниться, и прокричала: – Ты меня помнишь?» Он помотал головой. «Очень плохо!» – прокричала она и повернулась к следующему клиенту. Пинеро сидел развалясь в мягком кресле футах в тридцати от Демпси, в центре импровизированной гостиной, в обстановку которой входил диванчик у окна. Он разговаривал с несколькими людьми, с самым живым и непринужденным видом. «Неужели они не узнают его?» – недоумевал Демпси. Возможно, завсегдатаи этого бара настолько погружены в себя, что не следят за новостями. А возможно, самоуверенность и приветливость Пинеро служат достаточно хорошей маскировкой. «В таком случае понятно, – подумал Демпси, – почему меня самого везде узнают». Между делом он пытался вспомнить официантку. От нее исходил слабый запах мыла и косметики – обычные запахи, но приправленные тонким пряным ароматом женщины, который казался знакомым. Как и пластика движений. Тонкие руки с длинными пальцами, порхающие над стойкой, наливающие и смешивающие напитки, казались руками балийской танцовщицы. На вид ей лет двадцать пять. Одна из подружек Мэдисона? Но Демпси все равно не мог вспомнить девушку.
Немного погодя официантка, одетая в зеленую куртку, подошла к нему и предложила выйти: у нее перерыв. Демпси ответил, что ждет одного человека, но она сказала, что хочет просто подышать свежим воздухом, и он согласился. Они остановились под навесом закрытого китайского ресторанчика по соседству. По обеим сторонам улицы тянулись ряды магазинов с темными витринами. Черный воздух слабо поблескивал, светофоры на пустых перекрестках загорались попеременно красными, желтыми и зелеными огнями, проливая лужицы разноцветного света на асфальт. В отдалении гудела автострада.
– Господи, прямо весна, да и только! – Она зажгла сигарету, выпустила струйку дыма и улыбнулась Демпси. Он машинально отметил, что они примерно одного роста.
– Ты подруга Мэдисона? – спросил он.
– Вычислил, да? Но ты меня не помнишь.
– Ну да, странно, конечно. Мне кажется, я помню твой запах.
Официантка откинула голову назад и рассмеялась.
– Я не обиделась, что ты меня не узнал. Я выглядела тогда совсем по-другому. Студентка католического колледжа. Клетчатая юбочка, скромная блузка. – Она склонила голову к плечу и смерила Демпси оценивающим взглядом. – Ты почти не изменился. Выглядишь немного усталым. Что у тебя с глазом?
Он сказал: ничего особенного.
– Так где мы встречались?
Она снова затянулась и выпустила дым из уголка рта.
– Лет семь назад. Мэдисон пригласил компанию на побережье. Помнишь лодочный домик?
– Ну?
– Ты тогда учился на юридическом, приехал домой на выходные. В субботу утром ты явился туда порыбачить, и… – она бросила на него застенчивый взгляд, – … мы понравились друг другу. И пошли в лодочный домик.
– Да… Господи! Мари? Мариса?
– Марина.
Теперь Демпси все вспомнил.
– Вот черт, кто бы мог?…
– Ну мы и тогда не смогли. – Она хихикнула. – Я хорошо понимаю, почему ты запомнил мой запах.
– Отец приехал, – сказал Демпси.
– И твоя мама. И дядя.
– А мы… – сказал Демпси, но Марина продолжала:
– В самом дурацком положении оказалась я, лихорадочно одеваясь в лодочном домике и слушая, как ты объясняешь своему отцу, почему он не может войти взять сеть. Ты произнес целый монолог насчет одиночества, и как ты хочешь обдумать несколько важных мыслей, а твой отец твердил: «Я буквально на секунду!» Наконец он замолкает, а потом говорит… – Марина изобразила мужской голос: —… «Ладно, но может, ты заодно подумаешь, куда могла деваться Марина?».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
