Так вот, когда я вернулся в крепость с пополнением, меня назначили командиром нового взвода на батарею шестидюймовых пушек системы Канэ, расположенную на форту шестом Северном. Батареей командовал Аксель Александрович Петерсон, строгий, но хороший человек, уходивший с личным составом на зиму в Кронштадт и готовый захватить туда с собой и меня. Но командир дивизиона Мошарский считал, что краскомов надо держать в черном теле. Он приказал оставить меня с дежурным взводом на льду на вторую зиму. Единственное, чего мне удалось с помощью Петерсона добиться, это перевода в мой новый взвод все того же Пацева в качестве помощника командира. Не знаю, как бы я справился без него с обучением молодых и неопытных красноармейцев и с организацией на незнакомом форту караульной и пограничной службы.
В Кронштадте, в маленькой шестиметровой комнатке при кухне, ютилась моя жена, переехавшая из Ленинграда. Я получал в месяц девятнадцать рублей, шесть из них платил за комнатку, три за мешок картошки для жены, и на остальные десять она должна была жить. Себе я не брал ни копейки: махорка казенная, портянки казенные, потребностей никаких. Кроме, пожалуй, одной: хоть раз в месяц уволиться на берег в Кронштадт. Но Петерсон не вправе был разрешить увольнение, только Мошарский. А тот отказывал.
Весь взвод мне явно сочувствовал — солдат, конечно, всегда все знает про командира и его беды. Прошло два месяца бесплодной борьбы с Мошарским, как вдруг по каким-то причинам на одни сутки его заменил Петерсон, тотчас разрешивший мне увольнение на одну январскую ночь.
Снаряжаясь в путь, я нашел на своей койке большой пакет: в нем — буханка черного хлеба и соленая треска фунта на четыре весом. Рядом стоял Пацев. Он сказал, что это — подарок моей жене от красноармейцев взвода, и протянул мне, кроме того, красные шерстяные варежки домашней вязки. Мне предстоял путь по льду в Кронштадт и обратно — шестнадцать километров, дома — три-четыре часа, не больше, до рассвета я уже должен быть на форту.
На подходе к Кронштадту я увидел впереди что-то блестящее. Лед или вода? Откуда вода в такое время года?.. Ветер нагнал ее с запада поверх льда. До берега — километра полтора. Неужели возвращаться…
Ноги, обмороженные еще тогда, когда я бежал из-под расстрела от махновцев, вечно меня мучили, но я это старательно скрывал. Так сложилась жизнь, что служба и навсегда избранная профессия связали меня с холодными морями — с Балтикой, а позже, в Отечественную войну, и с Баренцевым морем. Но о другой службе я не помышлял и о болезнях военному человеку говорить негоже. Я зашагал по воде, погружаясь все глубже, но зная, что лед под нею крепкий. В сапогах чавкает, метрах в четырехстах от берега вода уже достигла колен. До северных казарм добрался, промокнув до пояса. Не чувствуя ног, стал бешено барабанить в ворота казармы. Никто не подходит, часовой, видно, скрылся от мороза. В отчаянии я так нажал на калитку, что сорвал замок — не в себе был, горяч, и совершил глупость. Вбежал в дежурное помещение, положил перед дежурным на стол сорванный замок и бегом помчался на улицу Широкую, где жила жена.
Только успел раздеться, разуться — посыльный из казармы сообщил, что меня вызывает комиссар дивизиона.
Комиссаром у Мошарского был случайный в крепости человек, понятия не имевший о нашей службе, старательно подражавший во всем командиру дивизиона. Он сказал мне, представшему перед ним в непросохшей одежде, в сырых сапогах, что на увольнение я права не имел, поскольку командир дивизиона, мол, всегда был против, а командир батареи только временно его замещал.
— Сколько у вас пулеметных лент на форту? — спросил он вдруг меня.
Этого я не знал.
— Так вот: возвращайтесь на форт, подсчитайте и доложите по телефону.
Сумел надебоширить, умей и отвечать. Тем же путем, по пояс в воде, я отправился на форт и ночью доложил дежурному о количестве пулеметных лент в нашем арсенале.
В моей командирской жизни и это стало полезным уроком. Дисциплина есть дисциплина, без нее не существует воинской организации. Но нет ее и без твердого соблюдения принципа справедливости, отличающего строгость от самодурства.
«Реформа Фрунзе» внесла коренные изменения в организацию военного дела в соответствии с новой военной техникой. Командные кадры Красной Армии стали комплектоваться выпусками краскомов из нормальных школ — пехотных, артиллерийских, инженерных и кавалерийских. С этого времени в Кронштадтскую крепость стали регулярно приходить десятки молодых краскомов из Ленинграда, а потом и из Одессы. Но, к сожалению, из тех же училищ тяжелой полевой артиллерии, ничего общего не имевшей с морской. Опыт минувшей мировой войны дал классические примеры борьбы берега с флотом, молодые командиры на фортах и те опытные морские артиллеристы из старых офицеров, которые честно служили революции, были убеждены в острейшей необходимости перевооружения и в изменении взглядов на морскую артиллерию. Но это не совпадало с тем, как относились к крепости в штабе округа. Помнится, лучшие в артиллерии приморской крепости горизонтально-базные дальномеры, дававшие ошибки в дальности не более четверти процента дистанции, были забракованы и выброшены. Почему? Да только потому, что нашлись умники, которым не нравилась громоздкость этих приборов и сложность обучения дальномерщиков. Дальномеры выбросили, но правила стрельбы из нескорострельных орудий остались прежние, рассчитанные на использование именно этих дальномеров. Выход нашли самый простой. В 1925 году мне, тогда уже командиру шестидюймовой батареи, заменившему на этой должности Акселя Петерсона, приказали свои командирские стрельбы проводить из трехдюймовых полевых пушек. Мы стреляли в те годы так, как при обороне Порт-Артура стрелял из пушек Электрического Утеса Борейко, с той лишь разницей, что Борейко получал данные от точных дальномеров, а мы вели огонь на глазок.
Все коренным образом изменилось, когда осенью 1926 года Кронштадтская крепость была передана флоту и наше соединение стало называться Первой артиллерийской бригадой береговой обороны морских сил Балтийского моря. Дело не только в том, что всех нас переодели в морское. Во флоте мы сразу почувствовали отличие и значение именно морской артиллерии. На Специальных курсах усовершенствования командного состава флота, или, как сокращенно они назывались — СКУКСе, был создан береговой класс, и первые счастливцы поехали переучиваться. Я попал на СКУКС только год спустя. Вот когда я понял, что как был полевым артиллеристом, так им и остался, хотя и продвинулся за первые четыре года краскомовской службы до командира батареи на форту Первомайском. Я не знал ни теории ведения огня по морским подвижным целям, ни правил этих стрельб, не разбирался в дальномерах и иных артиллерийских приборах управления огнем — на все это мне открыли глаза на СКУКСе.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
