Это было потрясающе — испытывать пьянящее чувство власти над могущественнейшей из стихий. Чувствовать ее смертельное касание как нежную ласку. Осознавать, что нет пределов. Совсем нет, ведь и солнце, и звезды над головой — это небесные костры, разожженные божественными айрами. Так разве нельзя когда-нибудь взглянуть сквозь них, каким с высоты предстанет наш мир пяти магий Эальр? Потом, когда я обрету всю силу огненного дара.
Пока я могла слишком мало, и просьба барона меня смутила. Одно дело — ставить бессердечные опыты и проносить через огонь мышей, пытаясь создать им защиту, другое — человека, да еще такого высокого и крепкого, как бесстрашный барон.
Роберт говорил, что животные не выдерживают огненного перехода, что в лучшем случае они сходят с ума, а в худшем на выходе получаешь жаркое. Пока так и получалось. Или лучше сказать — не получалось.
Мой король писал в дневниках мудреные вещи о том, что только подготовленный разум в состоянии удержать свою реальность, что от внешнего огня защищает внутренний огонь. И если маг, научившийся шагать огнем на расстояния, используя внутренний огонь, способен защитить себя, то он способен распространить защиту и на другого носителя разума, хватило бы сил.
Я боялась, что сил не хватит и я не удержу защитный полог, но барон, напротив, был абсолютно уверен и, стараясь не смотреть на мои подрагивающие руки, жизнерадостно ободрял:
— С Робертом я это проделывал сотни раз, ваше величество. Огонь меня не тронет, вот увидите.
Наивный он все-таки.
— Ты понимаешь, что я — начинающий маг?
— Понимаю, — кивнул богатырь, запустил пятерню в гриву, откидывая со лба светлые кудри. — Но я обещал вашему отцу, что без страха доверю вам свою жизнь и стану первым, кого вы проведете огненной тропой. Надо же вам с кого-то начинать, сир, а тут такой повод. Не бойтесь, государь. Не выйдет так не выйдет, наши старейшины понимают риск для моей жизни и виру не потребуют.
— Зачем так рисковать? И без меня обойдетесь.
— Не в этот раз, сир. Не сочтите за оскорбление, но… как бы это сказать… Аринты не вступят в союз с тем, кто боится собственного дара.
Вот и дипломатические угрозы в ход пошли.
Мне слишком нужны были красные маги, чтобы меня остановил страх потерять одного из них, даже такого славного малого, как Светлячок.
Попытка могла быть только одна. И она удалась, но стоила такого напряжения, что я долго не могла прийти в себя, и пришлось задержаться, прежде чем сделать второй шаг — наружу, в кострище, подготовленное аринтами специально для нас. Из огня да в полымя.
Так и получилось, что вечером вместо того, чтобы изучать ворох документов, подсунутых канцлером, я восседала на поминальном пиру за многие версты от Найреоса.
Здесь, в отличие от столицы Гардарунта, было холодно. Как и полагается в середине зимы, дул промозглый ветер с востока: на соседей чудо Ночи Святых Огней, сотворенное Робертом, не распространялось. Если у нас вовсю таяли снега и обнажались поля, то соседей погодная аномалия задела лишь самым краем. Граница между свежим и рыхлым подтаявшим снегом была видна так четко, словно кто-то прошелся с гигантским карандашом.
Грубо срубленные столы были накрыты в чистом поле под курганом по нашу сторону границы.
— Вековая традиция, благословленная вашими предками, огненными королями Ориэдра, — объяснил Светлячок вторжение. — Полтора века назад, пока в равнины не пришел и не воцарился король Астарг, мы славно повоевали со старой династией Гардарунта за этот клочок земли. Вон, даже курган сложили из костей и землей с поля боя засыпали, а вокруг леса поставили. Но Астарг отбил рубежи, после чего мы признали его право с оговоркой — пару раз в году на летний и зимний перелом мы приходим вспомнить традиции и отправить на небесный бой воинов, чей срок служения здесь иссяк.
Либо легенды аринтов врут, либо карта Роберта. Если курган возведен до созданного Астаргом форпоста, убежище не может находиться под ним. Сама гигантская насыпь, поросшая кустарником почти до вершины, — явно рукотворная, деревья тут не могут укорениться, а в прах и кости корни проросли бы.
Я знала, что рискую, придя сюда, на самый рубеж. Стоит сделать хоть шаг на аринтскую землю, и укрывающий мою страну незримый огненный щит перестанет меня защищать. Почует ли тогда мой настоящий отец свою кровь, даже думать не хочется. Чем меньше о нем вспоминаешь, тем он дальше.
А вот подумать, почему Таррэ позволил мне такой риск, следовало.
Выгодно ли ему, чтобы я перешла столь близкую граничную черту?
Да, если он уверен, что сумеет меня мгновенно убить, и если за границами Гардарунта перестает действовать договор Роберта с Белогорьем. Я не знала его содержания, могла только догадываться, но что-то — уж не распростертая ли над родными землями душа Роберта? — подсказывало, что догадка верна.
Меня усадили за поминальный стол как почетного гостя, вместе с бароном Аниром, местным князьком по имени Рысич и двумя старейшинами аринтов, состоявших воеводами при князе. Последние выделялись, как древние дубы среди осинок — такая чувствовалась мощь в крепких телах и суровых, заросших седыми бородами лицах.
Наши кресла поставили на свежесрубленный помост. Остальные поминальщики расположились в два ряда, полукольцом позади и сбоку на рогожах, брошенных на утоптанный снег: воины-аринты и полсотни лесных мужчин и женщин, провожающих своего старейшину в последний путь.
На вершине кургана под идолом, со стороны его человеческой ипостаси, на каменной площадке были сложены бревна в несколько рядов, а на шкурах возлежал покойный аринт. Его седая борода была так длинна, что развевалась на ветру словно сизый дым.
Проводы были столь же длинными, до полуночи. Передо мной на низком столике, покрытом вышитыми ритуальными полотенцами, дымились чаши с горячим вином, стояли расписные деревянные блюда с мясом и кашей, лежали деревянные, такие же узорные ложки.
Кусок в горло не лез.
Закроешь глаза, чтобы не видеть подготовленные бревна с лежащим на них богато убранным телом, и не поймешь, где находишься. Все были хмельны, старейшины тосты произносили громкие, хвалебные, соплеменники песни пели удалые, задиристые.
Несмотря на шум, я едва не провалила дипломатическую миссию: начала клевать носом и очнулась, когда в хмельной гомон ворвался удивительно чистый и звонкий голос.
Пела девушка, одетая в белое платье и беличий полушубок, как и все бабы из ее племени. Чисто и звонко — заслушаешься. Сидела она одна за отдельным столиком справа и залпом опустошала плошку с вином после каждого куплета, что портило впечатление о красавице. Впрочем, я лесного языка и обычаев не понимала, может, так положено.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
