социопаты?*
— Допустим, — хриплю я.
— Тогда ты должна понимать, — наклоняется, шепчет мне в ухо. — Что я люблю игры в треш! И мне нужны игроки в команду, у которых нет ни одного тормоза, кроме моей команды “фу”. Поиграем?..
Вот и на мою голову маньяк?
— А если Вы, Алишер, проиграете?
— А я ни разу не проигрывал… — шепчет он.
Чувствую его дыхание на шее, прижимается губами к моей коже.
Дергаюсь.
— Сидеть! — как собаке бросает мне.
В уши долбит пульс, едва держу себя в руках, чтобы не долбануть ему локтем в лицо.
С разворота!
Со всей силы!
— Хочешь, чтобы был висяк, “только тотальное осмысленное рабство”.
— Товарищ майор, у вас проблемы с сексом? И денег на шлюху нет? Я могу занять… — вытираю демонстративно шею.
— Глупая ты ещё, Диляра. Я это сделал не потому что мне хотелось, а потому что тебя ломало… — усмешка. — Мне нужно было, чтобы ты позволила. И ты… позволила.
Ррр!
— Сработаемся. Так что — висяк?
— Висяк…
Этот бой я проиграю. А войну мне проиграть нельзя!
— Умница, — моргает мне. — И не переживай так… Со временем, я научу тебя получать от этого кайф. Обещаю.
Останавливается в дверях.
— У нас сегодня оперативное сопровождение. Будь в вечернем. Заеду часов в десять. Табельное — с собой.
В разбитом состоянии, не понимая как правильно поступить, я выхожу из здания.
Ивану сказать — сразу нет! Ему крышу сорвёт, непредсказуемо, чем закончится. Ванечка порывистый…
“Ивана мне не смей топить!” — звучат в голове слова Виктора.
Вот это я попала…
Мысли мечутся, не вижу ничего. На крыльце встречаю пожилую коллегу из своего бывшего отдела по защите свидетелей на крыльце. Ветер развивает волосы, мешая говорить. Терпеть не могу распущенные.
— Всё. Я официально на пенсии.
— Поздравляю! В каком звании вышли?
— Майор.
— Отлично.
Для женщины из “защиты”, это хороший вариант. Можно сказать — потолок. Это и мой потолок бы был.
Звёзд тебе захотелось, Зольникова?
Да нет… Скорее быть в деле. Потенциал хотелось реализовать. Но звёзды тоже хорошо…
Ну, вот, сейчас реализуешь! Овчаркой дрессированной у социопата[1].
— Говорят, ты под Питерских пошла?
— Так вышло, что вакансии оперов были только там.
— Зря.
— Почему?
— Когда хотят утопить питерское руководство, туда едут наши, когда хотят утопить наше московское руководство… Сама понимаешь — “Питер” едет к нам. Нахера тут ещё нам питерские опера. Своих что ли мало? Грядет смена власти и репрессии. Ладно, давай…
Пожимаем руки.
Мой мозг плавится от перегруза.
Блять!
Лучше бы реально родила.
А сейчас не соскочишь.
Ищу взглядом тачку на стоянке. Вспоминаю, что она в ремонте. Передо мной останавливается Мансуров на своей.
— Диляра… Садись. Подброшу.
Мне хочется достать табельное и выстрелить ему в лицо.
— Спасибо, товарищ майор. Но я…
— Как хочешь, — перебивает меня, теряя интерес.
Когда он отъезжает, вижу Ивана. Встречает меня?
Я редко чувствую себя слабой. Практически никогда. Только если на весах не я, а кто-то из родных. И сейчас на весах не я. И я как будто без кожи… Уязвимая, беспомощная.
Сажусь к Ивану.
От него разит ревностью. Поцелуй на моей шее горит!
Господи, Ванечка… Ну какая к чертям ревность? Ты, видишь, я душу за тебя продать готова?!
Ловлю его лицо в ладони, прижимаясь губами…
Люблю тебя, Зольников!
Не раскачивай лодку, пожалуйста… Я и без этого тону.
Глава 10 — Развод
Нам сносит башни с порога.
Я это обожаю!
Насколько Яра сдержана в реале, настолько же горяча в койке.
И да, конечно же мы оба иногда устаём, и трахаемся временами только с утра, как слепые сонные котята — лайтово и быстро. Это тоже кайф…
Но сегодня не тот случай! Мы голодные, эмоциональные, жадные…
Я люблю начинать, когда она сверху. Сдаваться ей. А финалить люблю, наоборот, загибать и драть ее как кошку.
Как пьяный, млею от ощущений ее влажной тесноты, пока она скользит, плавно двигая бедрами. Это прямо моё-моё!
Ее ладони по-хозяйски опираются на мои грудные мышцы.
Красиво изгибаясь, прижимается языком к солнечному сплетению и вылизывает меня, ведя языком вверх… По соску, шее… Кусает за мочку.
— Мм… Р-р-р! — тихо урчу я от удовольствия, интенсивно вколачиваясь в нее снизу.
И она поднимается, демонстрируя мне как залипательно подпрыгивает ее задорная высокая грудь от моих толчков.
Мы смотрим друг другу в глаза. Замедляюсь, снова утекая вместе с ней.
— Люблю тебя… — беззвучно двигаются ее губы.
Эйфория…
Я знаю каждый миллиметр ее тела. Обрисовываю крутые формы руками.
Взгляд натыкается на огромный, цветущий синяк ниже бедерной косточки, практически в паху. Сразу же всплывает перед глазами ее бой на ринге с этим майором.
Зажмуриваюсь, пытаясь отогнать от себя волну возмущения и не запороть нам секс. Но, блять, накрывает.
Переворачиваю ее, срываюсь в жёсткий трах, выплескивая свои психи. Соприкоснувшись языками, кончаем, вздрагивая и сжимая крепче друг друга. Она первая, я — следом, от ощущения ее скользящих коготков по всем чувствительным точкам.
— Я люблю тебя… — шепчу ей в рот.
Не давая договорить, ловит слова губами, прикрывая в истоме глаза.
Яра редко нежничает… Чаще — игривая и кусачая. Поэтому, я особенно взлетаю от таких моментов.
Незаметно бросает взгляд на настенные часы.
— Быстро, да? — играю ей бровями. — А нехрен меня морозить…
Сползаю по ее телу ниже, прижимаясь щекой к синяку.
Урод он… А если она беременная?..
— В душ отпустишь меня? — мурлыкает тихо.
— Нет… Ещё хочу.
Ощущаю, как она беззвучно вздыхает.
— Вань…
— М?
— Я вернусь, и мы повторим. Ладно?
— Тогда, я с тобой, в душ. Там и повторим.
— Вань… — виновато. — Я, на самом деле, уже опаздываю. Мне собраться нужно.
— Куда это? — приподнимаюсь.
— Работа… Оперативка…
Падаю на спину.
Чо та, блять, как-то мы поменялись ролями в нашей семье. Она куда собирается свалить на ночь по работе, а я в минуте от того, чтобы закатить скандал на эту тему.
Дотягиваюсь до сигарет. И курю, лёжа навзничь.
Яра будет сейчас рычать.
Но мне плевать. Потому что я очень пытаюсь этот скандал не закатить. И сигарета мне в помощь! Чтобы уравновеситься как-то, и выдать ей спокойные, сухие, обоснованные претензии.
Звук бегущей воды, потом шум фена…
Бросаю сигарету в стакан, оставленный на тумбочке. Тянусь за следующей.
Смотрю в потолок, на то, как клубится дым, и слушаю, как открываются и закрываются шкафы.
Яра не рычит. Молча приоткрывает балкон.
— У меня есть что сказать.
— Давай, когда я вернусь.
— Нет.
Слышу, как красится возле зеркала.
— Мне неприятно, что какой-то мужик делает тебе больно, и я не имею
