Бетонные ступени, деревянный козырёк, какие-то нелепые ковровые дорожки за массивными дверями.
Из забавного: решёток тут не было. Очевидно, корпус был главным из-за людей, что тут обитали. Начальство! Все заключённые бодро вошли внутрь, и только я тянулся в хвосте. Подниматься по ступеням в кандалах — чистая мука. С трудом я преодолел это испытание и присоединился к остальным. Дверь мне заботливо придержал кто-то из полицейских. Я чуть не сказал «спасибо», но вовремя сдержался.
— Становись! — рявкнул один из надзирателей.
Девять арестантов послушно выстроились вдоль стены. Я стал последним. Мимо нас торжественно прошагал Кренов. Что за походка! Можно подумать, он шёл не возле опустившихся преступников, а шагал мимо строя солдат. Нос Кренина был гордо поднят вверх, а плечи — расправлены.
Он отпер ключом, который висел на ремне, массивную деревянную дверь. С царственным видом проследовал внутрь, будто его кабинет находился в Кремле. Ну или в Смольном — понятия не имею, где в этом мире сидит верхушка. Я попытался заглянуть внутрь, но один из конвоиров резко развернул меня и ткнул головой в стену. К счастью, я успел подставить плечо.
— Что, доброволец? — крикнул Кренов, не оборачиваясь. — Тяни Гриню сюда, капитан Звон.
Тот самый надзиратель взял меня под руку и в прямом смысле слова потащил в кабинет начальника. Передвигался он быстро, не делая никаких скидок на кандалы у меня на ногах. Я не поспевал за ним, спотыкался и чуть не упал на колени, но крепкому полицейскому было всё равно. Лицо его было непроницаемым.
— Капитан Звон по вашему приказанию доставил Григория Безымянного! — отчеканил конвоир, подводя меня к столу начальника.
— Вольно, — махнул ему Кренов. — Ну, Гриня, жги. Называй нам, как положено. Статью, былые привлечения, срок. Давай, мы ждём.
— Я не помню, — пожал я плечами. — Знаю только, что у меня вышка.
— Ты смотри, как поэтично заговорил, — похвалил меня начальник тюрьмы. — Вышка! Это он так столбняк зовёт.
— Столбняк? — удивился я. — Вроде как повешение на столбе?
«Ну ты болталка, — подал голос Гриня. — Чего с мундирами лапочешь? Не по масти тебе».
К моему удивлению, и Кренов, и Звон принялись хохотать. Смех их был весьма искренним. Уж не знаю, что в моих словах показалось им остроумным. Я осмотрелся. Кабинет начальника тюрьмы был весьма скромен по сравнению с рабочим местом следователя или главврача психиатрической лечебницы.
Там — в каждом штрихе была роскошь. Кренов существовал в куда более сдержанным условиях. Первое, на что я обратил внимание — полное отсутствие ковров. Как мне показалось, в Российской империи был настоящий культ этого предмета. Но и другие предметы выдавали аскетизм.
Например, рабочий стол — узкий и короткий. На нём стоял винтажный (для меня) чёрный телефон, небольшой письменный набор. И всё. Никаких украшений, безразмерных кофе-машин, набора для боулинга… Вдоль стен — стеллажи с папками. Не было даже какой-нибудь гигантской люстры.
Зато всюду — фигуры двуглавого орла, портреты аристократов. Некоторые лица мне показались знакомыми. На окне — графин с водой. Простенький шкаф, хотя и довольно аккуратный. В общем — неприкрытая, кричащая скромность. Всё бы ничего, если бы не кресло. Оно выдавало манию величия Кренова. Потому что это был… Настоящий трон!
При этом табуретки, лавки или стулья для посетителей отсутствовали, как класс.
— Сюда становись, — приказал начальник, показывая на пространство возле своего стола. — Будешь наблюдать.
«Отказ! — подсказывал Гриня. — Полный!»
Но я не стал спорить и занял то место, на которое мне указала длань полицейского. Кренов и Гром тут же переглянулись. Но, вероятно, начальник был тёртым калачом. Проигнорировав моё послушание, он извлёк из ящика стола стопку папок. Очевидно — личные дела осужденных. Эдакие досье. Арестанты по одному подходили к Кренову, чеканили данные о своих приговорах, предыдущие судимости. Всё это тянулось бесконечно. Каждому начальник находил злое слово.
— Так, Даниэлян, — сказал он одному из сидельцев, который говорил с армянским акцентом. — Маньяк-насильник ты наш. Все эти южные штучки выбрось из головы. У нас тут не курорт. Покер, кости, напёрстки — всё под запретом.
— А нарды можно? — с надеждой и лёгким акцентом спросил Даниэлян.
— Пошёл, — буркнул Кренов. — Следующая десятка!
Заключённых сменили. Я стоял, как истукан, и наблюдал за вновь прибывшими. Кренов бросал на меня косые взгляды и ждал какой-то реакции. Но я принципиально решил молчать. Проверка узников продолжалась… Кренов никуда не спешил: задавал вопросы размеренно и находил время на нравоучения.
— Вот ты, Нурлыев, напрасно пытался сбежать в Ярославле, — говорил он назидательно. — Это ж курорт! Нынче ты узнаешь, что такое настоящий режим. Это я тебе гарантирую.
— Так точно, — отвечал арестант.
— А принадлежность к меньшинствам — это отягчающее, — продолжал начальник. — Запомни: приехал в большую Россию — не нарушай.
Острым зрением Грини мне удалось разглядеть название тюрьмы на одной из папок. «Острог для особо опасных преступников Белый Голубь». А где же приставка «Её Величества»? Может, я всё же попал в другое время? Вопросов было много.
Часы на стене совершали медленный, но неумолимый бег. Пятнадцать. Шестнадцать. Семнадцать. Семнадцать тридцать. Сказать, что я устал — значит преуменьшить. Меня душили голод и жажда. Желудок урчал, словно подводная лодка подавала сигналы бедствия. Надо заметить, что и Кренов за эти часы проверки вновь прибывших даже ни разу не выпил воды. Как и его подчинённые.
Постепенно люди разошлись. В кабинете остался только я, начальник острога и капитан Звон. Не знаю, как вас, а меня всегда раздражало обращение по одной лишь фамилии. Хуже может быть только замена имени — отчеством. «Петрович, куда пошёл?» И вновь полицейские никуда не торопились. Начальник посмотрел на меня с улыбкой и заговорил не сразу.
— Ну, наконец, ты, — зевнул Кренов. — Что, сбежать думаешь?
— Все заключённые об этом думают, — ответил я.
— Некуда тебе бежать, Гриня, — сказал начальник. — Прибежал ты.
— Ну, это мы ещё посмотрим.
Кренов неспешно поднялся, аккуратно разложил на стеллажах личные дела. Одна полка была отмечена синим цветом, вторая — зелёным, а третья — красным. И на ней было совсем немного папок.
— «Белый Голубь» — это не просто острог, — начал свою речь Кренов. — Это тупик. Вы — падаль, отбросы общества. Знаешь, что делают с отбросами?
— В Москве их накапливают, —
