— спросил я.
— Сбрасывают полку, — объяснил Гриня. — Дают одеяльце толще. И печку жарят.
— А почему днём не жарят?
— А хрен его знает, — ответил арестант. — Слышь, залётный. А ты как тело моё увёл?
— Понятия не имею, — подумал я. — Сам бы хотел в этом разобраться. И выбраться отсюда.
— Ну и на чёрта мне такой машинист? — возмущался Гриня. — Который не знает ни черта? Сгубишь ведь меня!
— Я тоже не в восторге, — объяснил ему. — Вообще не подписывался на такие приключения.
Такое отношение к заключённым в этом мире не могло вдохновлять. Кандалы, холодные вагоны, пинки. И почему я всё время попадаю в такие неприятности? Времени поразмышлять на эту тему было предостаточно. Должно быть, я действовал слишком импульсивно. Торопился там, где не нужно было. И на тебе — приплыл.
По настоянию своего провожатого из головы я двигался. Это действительно работало. Через некоторое время мне стало почти совсем тепло. А ещё — я приноровился передвигаться так, чтобы кандалы не мешали. Для этого нужно было выставлять вперёд оба колена — шаг становился шире. Насколько это возможно.
— Почти доехали, — сказал Гриня. — В голубятню, значит.
— А почему в голубятню? — спросил я.
В голове тут же возникли образы тюрем, которые я почерпнул из своего детства и юности. Голуби (или петухи) — это заключённые с низким социальным статусом. Даже вспомнить не могу, откуда я это знаю. Ну а кто в России с подобным не знаком? А тут таких, выходит, целая тюрьма? Да уж, занимать подобное тело было, что называется, брезгливо, о чём я тут же сообщил рецидивисту.
— Дурья твоя башка, — ругался Гриня. — Ты такой базар из головы отфильтруй. Что может быть краше бабы, а?
— Ничего, — согласился я.
— Так причём тут… Тьфу! — продолжал рецидивист. — Голубятня — это острог. Так вечно было.
— А почему выбрали именно такую птицу? — напирал я на Гриню.
— Почём мне знать? Ты лучше ходи, чтоб тело моё не сгубить. Обормотина!
Вот так, даже мой внутренний голос на меня ругался. В скором времени поезд замедлил ход. Важное дело, о котором я совершенно не подумал возле печки — это снять и высушить сапоги. Теперь ступни пробирал просто могильный холод. Снимать сапоги теперь, в холодном вагоне, я не решился: в камере было и без того холодно. Сырая одежда причиняла жуткий дискомфорт.
— О чём ты только думал, когда в воду нырял? — спросил я Гриню, но он молчал.
Наконец, поезд остановился. Не знаю, как вам, а мне такой вид транспорта нравился всегда. Если ты едешь на автобусе или в маршрутке, то на какое-то время ты превращаешься в груз. Встать во время движения нельзя. Заняться нечем — только смотреть в окно или пялиться экран смартфона. Поезд, особенно дальнего следования — другое дело.
Можно пить чай или кофе. Можно ходить в туалет или бродить по вагонам. В ресторан сходить, наконец (были бы деньги!). В поездах всегда царит романтика. Но здесь, в мрачном вагоне, ничего подобного не было. От тишины, которая воцарилась после остановки, душу пробирал страх. Прошло минут тридцать, но ничего не происходило. Может, про меня забыли? Или хуже того: оставили здесь медленно подыхать?
— Движься, — сказал Гриня. — А то тело моё загубишь!
Я продолжил ходить туда-сюда по купе-камере. До чего же опасным был рецидивист, если его определили в отдельное помещение? Прошло ещё минут тридцать, а может и больше — часов у меня всё равно не было. Ничего не происходило. Наконец, я не выдержал и принялся молотить по двери плечом. Всё же, колодки не давали мне сделать это нормально, но звук получался громким. Тишина. Молчание.
— Ты что творишь? — возмутился внутренний Гриня. — Терпи, твою бабушку! А то зачумазят!
Мне очень хотелось позвать переводчика с имперской фени на нормальный русский язык. Но проблема холода встала передо мной в полный рост. Теперь меня стала колотить мелкая дрожь, а зубы принялись стучать. Чтобы хоть как-то согреться, я стал прыгать и приседать — насколько позволяли колодки. Помогало это слабо. Прошло ещё неизвестно сколько времени, прежде чем дверь со скрипом съехала вбок.
— Гришка! — воскликнул Пловец. — Живой. А мы-то надеялись… Ну, коли так, выползай.
В узком проходе вагона находилось сразу пять полицейских. Пловца я узнал лишь благодаря характерному говору, потому как теперь все полицейские носили защитную экипировку. Шлемы, куртки со вставками (я почему-то подумал, что с кевларовыми), высокие сапоги. А противостоял им я — озябший узник в кандалах. Перемена была тем более разительной, ведь буквально пару часов назад мы мирно сидели в одном вагоне с печкой и пили чай.
— Шагай быстрее! — рявкнул один из полицейских и попытался ударить меня дубинкой.
Но я сделал молниеносное движение — и увернулся. Тело словно само отреагировало на возникшую опасность. Это было интересно. Резина дубинки ударила о металлическую обшивку, оставив на ней вмятину.
— Отставить, Артёмов! — рявкнул один из полицейских, и голос его напоминал лай собаки. — Без моей команды — никакого рукоприкладства.
С трудом, подпрыгивающей походкой, я доковылял до выхода из вагона. И тут вскрылась ещё одна проблема. Я оказался примерно в метре над деревянным перроном. Вниз вела почти отвесная лестница — как и во всех поездах. И никто из полицейских не собирался мне помогать. Как спуститься по ней и ничего себе не сломать?
— Вниз! — рявкнул собачьим голосом коп. — Прыгай.
— Высоко, — возмутился я. — Снимите кандалы.
— Ща сниму! — прорычал полицейский.
А дальше произошла трагикомичная ситуация. Я обратил внимание, что штанина робы задралась — а меня и без того пробирал холод. Нагнулся, чтобы опустить её — и надо мной просвистела дубинка. А потом — пролетел тот самый полицейский, что не велел без его команды применять насилие. Со стороны всё выглядело так, будто я увернулся от удара в самый подходящий момент. Конвоир рухнул на перрон, ударившись ногой.
— Мать твою, арестант! — простонал полицейский. — Бедро! Нога…
При падении он неудачно приземлился, и теперь корчился на земле. Не помогла даже броня и вставки. Мой внутренний собеседник буквально рыдал от восторга. Воспользовавшись всеобщим замешательством, я развернулся спиной к перрону и аккуратно сполз вниз. Полицейский-неудачник от боли бил кулаками в
