погружением, и лишь после этого бросился в воду. Хитро. Сколько же времени провёл в реке Гриня? И как он вообще выжил после такого заплыва?
— Напрасно ты Старого обижаешь, — покачал головой усатый. — Он, ежели хочешь знать, спортом занимался. На играх Королевских выступал. Это тебе не хухры-мухры. Даже занял почётное второе место. С конца, правда.
— А в воду вошёл, как дельфин, — мечтательно протянул Петруша. — Какая грация…
Лысый полицейский ничего не ответил, а лишь продолжил попивать чай. Должно быть, мне нужно было сказать ему «спасибо». Поблагодарить за чудесное спасение. Но язык в эту сторону отчего-то не поворачивался. Я понимал, что за всеми событиями стоит какой-то план Тимофея. Вот уж, где актёр! Как он искусно выдавал себя за бездомного! Даже Григорий Бесстужев ему поверил.
— Я… Я прошу прощения, — выдавил из себя. — Наверно, хотел утонуть. Умереть. Теперь ничего не помню. Спасибо, что не дали мне утонуть, господин полицейский.
Люди в форме отчего-то засмеялись. Даже спокойный Пловец (так я решил звать лысого) хохотал, словно я сказал нечто очень смешное. Петруша лишь улыбался. Я прямо чувствовал, что он меня жалеет и сочувствует. Да уж, добрейшей души человек.
— Ты смотри, головой приложился, — произнёс Старый. — Об дно, что ли? Ты ж не достал до него, пакостник. Надо будет в его личное дело черкануть. Гриня извинился! И спасибо сказал.
— Да, событие, — согласился Пловец. — Может, он ещё и на путь выправления встанет?
— Ну не встанет, так ляжет, — резюмировал Старый. — В «Голубятне» и не таких ломают.
Плотная роба, которую я носил, никак не хотела сохнуть. Должно быть, её нужно было снять и куда-нибудь повесить. Но как это сделать в кандалах? Хорошо хоть, что мне не хотелось в туалет. И как только узники справляют свои физиологические потребности? Вопросов было много. А главный из них: что теперь делать? Положение заключённого меня категорически не устраивало.
— А какой у меня срок? — спросил своих сопровождающих.
— Поэна Капиталис, — ехидно сказал Пловец. — Или, как принято говорить у юристов: высшая мера.
Ноги подогнулись. Тело, которое только недавно мёрзло, бросило в жар. Глаза мои полезли на лоб, а дыхание перехватило. Наблюдая за охватившим меня ужасом, солдатик вздохнул. По всей вероятности, суровый приговор был известен всем, кроме меня. Пловец, заметив мой неподдельный страх, широко улыбнулся.
— И что же я такое совершил? — спросил дрожащим голосом. Умирать мне отчаянно не хотелось.
— Ты лучше скажи, Гриня, чего ты не совершал, — назидательно произнёс Пловец. — Банки грабил? Грабил. Дворян пытал? Пытал. А одного даже забил. До смерти! Ты, выродок разночинный, настоящего аристократа умертвил в муках. Да я бы за такое…
— Матушка подобные приговоры выносить не велит-с, да ты вынудил. Вынудил! — поддакнул ему Старый. — И Её же милостию будешь ходить по земле своими грязными ногами. Покуда она не решит…
— Что не решит? — прошептал я.
— Что время пришло, — закончил мысль Старый. — А что ты думал, всё так просто? Так гладко? Пулю в лоб — и вуаля? Нет, дорогой Гриня. Будешь ты жить и бояться. Бояться и жить! А Матушка всё помнит. У ней мозг — нечеловеческий. Аки компьютер американский. Макшинтож, слышал про такое чудо?
— Угу, — буркнул я и машинально поправил. — Только «Макинтош».
— Никак и такое похищал? — восхитился Старый. — Расскажи, как ента штуковина работает. Я только в кино видел.
— Не включал, — буркнул я.
После таких новостей разговаривать ни с кем не хотелось. Я не только попал в тело преступника, но и должен был умереть. Что же такого натворил этот настоящий Григорий? Кого он пытал? Кого убивал?
— Всё трендят, — раздался в голове голос. — Кроме того, что смертушка близенько-близенько.
Ну и нравы в этой империи! Если сказанное было правдой, то пытка преступников действительно была изощрённой. Если вдуматься, то один раз умереть легче, чем всё время жить в страхе. Впрочем, гибель в мои планы не входила. И, вероятно, не только в мои. Я внезапно подумал, что вполне мог бы убить их всех. Всех троих. И ещё больше — кто станет на моём пути. И…
— Ты глянь, глянь! — рявкнул Старый, вскакивая с лавки. — Петруша, а-ну, отойди!
— Что случилось? — удивился военный.
— Ты глянь, как у него глаза загорелись! — продолжал полицейский. — Сказано ж тебе: рецидивист. Упырь!
Его слова меня отчего-то не обидели, а развеселили. Я улыбнулся — криво, одним лишь уголком губ. Да уж, должно быть, от этих перемещений пострадала психика. Откуда у меня в голове такая мысль — убить полицейских? И военного? Но стоило только прокрутить её в мозгу, как он стал услужливо предлагать варианты уничтожения противников.
— Значит, так, — раздался в голове незнакомый голос. — Вот этого романтика — головой в печь. Со всей одури. Чтобы черепуха треснула. Хватаешь у него штык-нож. И — метким броском в лысого. Он опасный. Только он опасный из троицы ентой. А потом, тут же, врукопашную: на жирдяя. Тот покуда кабуру свою расстегнёт, ты уже в дамки выйдешь. Ну или сдохнешь. А где наша не пропадала?
Я в ужасе крутил головой, пытаясь обнаружить источник шума. Вот это дела! Мало того, что я путешествовал между мирами. Мало того, что занимал чужие тела, будто костюмы или автомобили. Так у меня ещё и крыша отъехала! Начисто! Удивлял говор внутреннего голоса. Например, я прекрасно знал, как говорить и писать слово «кобура». Но он произносил именно так: «кабура», с ударением на первый слог.
— Ну ты гуманист, — продолжал голос. — Ладно. Скоро начнёшь слушать меня. А то оба сгинем. В смысле, я сгину. Тебя-то и не, поди.
— А ты кто? — мысленно спросил я.
— Гриня, — вздохнул он. — Был. Таперича ты — Гриня.
— Ничего не помню и не понимаю, — подумал. — Как я твоё тело занял, бандит?
— А шоб я знал, — ответил настоящий Григорий. — Дело так было. Солдатик дверь открыл — на палец. Я его толкнул, он рухнул. Тут же — сдвинул дверь. Шаг, качусь. Весь сжался. Гляжу — река, но край виден. Бегу. Ну, как бегу? В кандалах побегай, ага. Нырнул — думаю, выплыву куда. А чувствую —
