воде? И сколько там провёл?
— И кто я теперь? — спросил вслух незнакомым голосом.
Полицейские рассмеялись. Я продолжал рассматривать устройство кандалов. Грубые металлические обручи обхватили запястья, от них вниз уходила цепь. Снизу такие же обручи были на обеих голенях. Как я ни крутился, увидеть замочную скважину не смог. А ведь она должна быть. Одежда оказалась мокрой насквозь. Через некоторое время, когда я согрелся, то смог сесть. На ногах были такие же обручи: именно к ним шла цепь.
— Ты — Гришка Безымянный, — сказал усатый коп. — Что, совсем голову отбил, убивец? Да твоими приговорами можно выложить всю дорогу от Петербурга к Москве. И обратно.
— Ничего не помню, — покачал я головой. — Ничего.
В этом, конечно, была лишь половина правды. Я ничего не знал о судьбе Гришки Безымянного. Да и знать не мог! Мне уже доводилось отвечать за грехи занятого тела. В прошлый раз это едва не закончилось смертью. Но, по всей видимости, долги переходили по наследству.
Память о двух других телах, которые я занимал некоторое время, сохранилась. Это Лёша, московский студент-медик. То время мне вообще казалось сном, несбыточной фантазией. Я ли это был? И Семён Частный, московский бомж, который прятался от злопамятного брата своей бывшей девушки. Я ещё в предыдущей инкарнации перестал понимать, что реально, а что — нет.
— Ничего, в остроге ему быстро мозги вправят, — произнёс лысый полицейский. — Там такая голубятня, что боже упаси. Истинный монастырь покаяния. Тебе же говорили, Петруша, что Гриня наш дважды сбегал. Дважды драпа давал!
— Да куда бы он побежал… — оправдывался солдат. — Кругом — степь и вода. Степь и вода.
— В воду и ушёл, — назидательно сказал усатый. — Кабы не был он таким важным воробьём — хай бы себе и тонул. Но велено ж было — довезти. Довезти целым и подсадить к другим голубям.
— Живым! — рявкнул лысый. — А по твоей милости, Петруша, он чуть богу душу не отдал. Но ты глянь, до чего живучий. И воды нахлебался, и вымерз весь. А на тебе, сидит, лучики ловит. Тьфу! Понять не могу, с какого недосыпа наша Матушка с такими отбросами возится? Пулю в висок — и вся недолга.
От его слов у меня опять холод по коже пробежал. Лысый поставил на металлическую печку чайник, брезгливо обойдя моё новое тело. Что и говорить, дворянин! Я так и сидел, пытаясь согреться. Некоторое время мы ехали молча. От вибрации чайник подскакивал, и я боялся, что он упадёт на меня. Как вдруг…
— Хватай и бей, — услышал я голос. — Хватай и бей.
— Кто говорит⁈ — вскричал я и оглянулся.
Двое полицейских и военный посмотрели на меня с недоумением. Лысый даже перекрестился, но ничего не ответил. Через некоторое время из носика чайника пошёл пар. Потом я сидел и смотрел, как полицейские вместе с военным пили из кружек отвар. Я тоже протянул свои руки в металлических обручах. Мне по-прежнему было холодно. Вот только лысый полицейский не оценил мою просьбу.
— Кипяточка могу только в ладони плеснуть, — предупредил он. — И ничего мне за это не будет.
Когда полицейские отошли и сели на скамейку, ко мне приблизился солдат. Он вложил в мои ладони свою металлическую кружку и сказал:
— Пей, Гриня. А то точно чахотку подцепишь.
— Спасибо, — ответил я и с жадностью схватил кружку.
Чай пах чабрецом и прогревал до костей. Покалывание в кончиках пальцев усилилось. По всей вероятности, обморожение было существенным. Я вспомнил, что в последнюю свою инкарнацию умел лечить руками. Сосредоточился. На краю периферического зрения по-прежнему было две шкалы: синяя и красная. Подумал, что стоило бы проверить свои магические способности.
Если я так и оставался колдуном, то вырваться на свободу было нетрудно. По мере того, как я согрелся окончательно, мысли прояснились. Итак, Тимофей забросил меня в другое пространство (а может и время) с лишь одному ему известной целью. Мне он не объяснил ничего. Только спросил согласие. И почему я сказал ему «да»? Нужно было остаться в том самом Укрытии, возле Валуна… Там, по крайней мере, я не был злостным рецидивистом.
— Долго нам ещё ехать? — спросил солдата.
— Ты от него отойди! — рявкнул лысый коп. — Он тебя под монастырь подведёт, не сомневайся.
— Ещё пара сотен вёрст, — ответил военный, не слушая опытного коллегу. — Ты зачем выпрыгнул, а? Да ещё так ловко? Это сальто называется, так?
В голосе солдата я слышал восхищение. Да, он неприкрыто завидовал той ловкости, с которой Гриня едва не вырвался на свободу. Возможно, солдатик тоже хотел спрыгнуть с поезда, на ходу. Но смелости ему на это едва ли хватало. На стене я увидел кусок зеркала: кто-то приладил его за металлической скобой.
Я встал и посмотрел на себя. Удивлению не было предела! Передо мной был… Тот самый Семён! Хотя и отличия имелись: отметины от шрамов на лице, хищный оскал. И всё же, глаза, нос, рот — всё это было очень похожим. Просто брат-близнец какой-то! Я думал, таких совпадений не бывает.
— Смотри-ка, в себя пришёл! — рявкнул лысый полицейский. — Любоваться собою начал-с! Сейчас в камеру отведём. А там холодно, как в могиле!
— Не надо, — попросил я. — Правда, ничего не помню. Как вас зовут хоть?
— А нас не надо никуда звать, — ответил вместо своего товарища усатый коп. — Ежели хочешь чего, то и говори: господин полицейский, разрешите обратиться. Также следует называть свою фамилию и имя, дату приговора Её Величества императорского суда. И срок.
— И это, Гриня… — продолжил лысый. — Ты уж прости, но мы тебе не верим. Злобное ты существо. Подонок. Как тебя только земля носит?
— Я тоже вам не верю, — ответил ему. — Если вы, господин полицейский, за мной в воду ныряли, то почему у вас форма сухая?
— Да потому что я её снял, дурья твоя башка, — ответил лысый. — Как бы я тебя со дна поднял в мокром мундире? Это же чистая шерсть, дурья твоя башка! Как водой пропитается, непременно на дно утащит.
— А сапоги? — спросил я.
— Новые, форменные! — рявкнул лысый коп. — Да они дороже стоят, чем ты!
Значит, он разделся на берегу, наблюдая за моим
