тону. Ухожу. И тут — свет. Мужик такой бородатый, с волосами длинными. И спрашивает: жить хочешь? Баю ему — да. Ну он… И всё. И тебе отдал моё туловище, значится…
Эту информацию нужно было переварить. Я задал ещё несколько вопросов по поводу света и бородатого мужика. По всему выходило, что это был Тимофей. Он, вероятно, мог менять своё обличье. Вот только как он перенёсся так далеко от Москвы? Название города, Соликамск, было мне знакомо. И, кажется, он находился в сотнях километров от места моей последней инкарнации.
— Нельзя никого убивать, — пожурил я Гриню. — Я — врач. Доктор!
— Нельзя, но можно, — буркнул предыдущий владелец тела. — Научу. Коли лепила, так знаешь, как кровь выпускать.
Колёса поезда продолжали мерно отстукивать ритм. Я снова уселся у печки и опёрся спиной в стенку. Тепло согрело меня, и я уснул. Лишь одно я мог сказать с уверенностью. Больше я не хотел быть безвольным наблюдателем. Теперь мне хотелось побеждать. Уж не знаю, что так подействовало на меня: новое тело или те унижения, что я перенёс за последние недели в теле бомжа.
Я решил выбраться из тюрьмы и сбежать. И больше никогда не вести дел ни с антимагами Григория Бесстужева, ни с бесноватым Тимофеем. Но как это сделать? Задача выглядела невыполнимой. Скажу больше: уже скоро её стало сильно затруднять одно обстоятельство.
Глава 2
Вечер… в избу
Ритмичный стук колёс убаюкивал, но спать на жёстком полу было жутко неудобно. Вероятно, этот вагон был чем-то вроде комнаты отдыха для конвоиров. Несколько лавок, стол, а ещё — металлическая печка-буржуйка. Если бы не её тепло, то я бы точно умер от переохлаждения. Любопытно, что мой спаситель вообще не демонстрировал никакого дискомфорта. Его погружение в холодную воду не особо выбило из колеи.
Едва я согрелся, едва к ругам и ногам вернулась чувствительность, я тут же провалился в сон. При этом я поймал себя на мысли, что полностью отключиться не могу. Словно что-то мешало провалиться в забытье. Думаю, что спал я совсем недолго, когда ощутил уже знакомый футбольный удар в ягодичную мышцу. Должно быть, Пловцу моё расслабленное состояние показалось слишком вызывающим.
Я сел, насколько позволяли кандалы. Заодно смог рассмотреть их: металлические браслеты цеплялись к ногам и рукам, скреплялись между собой цепями. Внутри было нечто вроде прорезиненного покрытия. Но то ли от старости, то ли от некачественного исполнения оно почти стёрлось. От металла исходил неприятный холод, а края браслетов натирали кожу.
От жара печки я окончательно согрелся и успел просохнуть. И о чём только думал этот рецидивист, когда в воду нырял? Чистое безумие — плавать с таким отягощением. После сна болела голова, но силы ко мне вернулись. Теперь одежда была просто сырой: носить такую неприятно, но терпимо.
— Вставай, падаль! — рявкнул полицейский. — В камеру пошли. А то Кренов мне голову оторвёт, если узнает, что я тебе разрешил возле печки дрыхнуть.
Я решил не спорить с ним и поднялся на ноги. Сделать это в кандалах было нелегко. Но на этот раз мне досталось на удивление тренированное тело. Я прямо ощущал крепость мышц и их упругость. Внезапно поезд начал резко тормозить, полицейские и солдат зашатались, пытаясь удержаться. Я же интуитивно выставил стопу под углом и даже не сдвинулся с места.
— Вперёд! — вновь сказал Пловец. — Акробат чёртовый!
— Как скажешь, господин, — ответил я ему с хищной улыбкой.
Полицейский вздрогнул, а я — удивился собственным словам. Мне хотелось идти твёрдой походкой, но в кандалах это было невозможно. Что за время такое? Вроде бы, в прошлый раз на дворе стоял 1989-й год. Тогда откуда кандалы? Насколько мне было известно, их запретили давным-давно, ещё до революции. Мы проследовали через два вагона, и путь казался мне бесконечным.
Я пытался подобрать темп и ритм, чтобы движения не причиняли мне боль. Но увы. Полицейские словно подгоняли меня, и приходилось делать много мелких шажков, каждый — примерно треть от нормального. Пловец снял амбарный замок с двери, с трудом сдвинул её в сторону. Раздался неприятный скрип.
— Вот твоё купе, сволочь! — сказал лысый полицейский. — Располагайся поудобнее. Скоро придёт проводник и предложит чай.
На этих словах они оба рассмеялись. Я вспомнил, как путешествовал на поездах и действительно любил пить чай из гранёного стакана с металлическим подстаканником. Да с какими-нибудь белорусскими вафлями… Вкуснятина.
— А куда мы едем? — спросил я.
— На курорт! — рявкнул Пловец. — Пошёл, кому говорю!
Вдвоём они втолкнули меня внутрь и сдвинули дверь обратно. Ну что я могу сказать? Условия внутри были отвратительными. Ни табуретки, ни полки — ничего. В углу лежал крошечный плед. А ещё в этой камере оказалось жутко холодно. Когда я дышал, изо рта валил пар. Крошечная полоска окна располагалась под потолком и была наглухо закрыта решёткой. Жуткое место. У меня было ощущение, что я — персонаж книги в дешёвом бульварном романе, а не живой человек.
Сколько тут можно продержаться? Сырая одежда стала тянуть из тела последнюю энергию. Зубы отбивали ритм. Как мне выбраться отсюда. Я внимательно осмотрел обшивку. Нигде не увидел никаких болтов и других видов крепежа. Дверь сдвинуть в сторону изнутри было невозможно — не за что зацепиться. Дотянуться до потолка тоже не получится. Холод, тем временем, пробирал до костей.
— В одеяло вкрутись, — раздался голос Грини в голове. — Околеешь от холода!
Я подумал, что совет был здравым. Поднял плед и попытался укутаться в него. Но как это сделать, если на руках — кандалы? Некоторое время я пытался неуклюже набросить тонкое одеяло на плечи, но ничего не получалось. И тут опять на помощь пришёл голос в моей голове:
— Голову нагни, дурья твоя башка! — ругался он. — Вот, а теперь на голову мотай. О, гляди, справился. Ну, может и не сдохнешь.
— Ты бы лучше помолчал, — подумал я. — Сам в воду полез. Поэтому и одежда теперь сырая.
И внутренний арестант действительно замолчал. У меня появилась мысль сесть в угол и сжаться в комок. Так, в позе эмбриона, тепло бы терялось медленнее всего. И опять настоящий Гриня остался не в восторге от такого решения.
— Сидеть — нельзя, — хрипел он. — Околеешь. Двигаться надо. Двигаться!
— А по ночам как тут выживают?
