всё досье на защищенную почту.
Я сбрасываю вызов и бросаю телефон на пассажирское сидение.
Пазл складывается в четкую картинку. Я сижу в машине и понимаю, какую чудовищную ошибку совершил. И речь сейчас не о том, что я сделал пять лет назад, а речь о том, что я делаю сейчас.
Ника выбрала его не случайно. После того, как я разбил ее сердце вдребезги своим блядством и предательством, не думаю что она искала любви, скорее безопасности. Ей нужна была стена, за которой ее никто больше не достанет, кто подарит ей спокойствие и уверенность. И Дмитрий предоставил ей эту стену. Только Ника не поняла, что эта стена строится не вокруг нее для защиты, а вокруг нее для изоляции.
И вот теперь появляюсь я. Я разрушаю равновесие и покой ее жизни одним своим присутствием. Я провоцирую Дмитрия. Этот синяк на ее запястье ничто иное, как реакция ублюдка на то, что Ника посмела выйти из-под контроля и встретила кого-то из прошлой жизни. Получается я катализатор? С другой стороны, рано или поздно у Дмитрия появился бы другой предлог еще больше усилить давление на свою молодую жену.
«Ты не имеешь права лезть в это, Рябов», - говорит мне голос рассудка. - «Ты сам потерял ее. Ты потерял все права на эту женщину в тот день, когда проснулся в чужой постели. Оставь ее в покое. Дай ей жить так, как она выбрала».
Я завожу двигатель. Выезжаю со стройки и вливаюсь в плотный московский трафик. До самого вечера я погружаюсь в работу с головой. Переговоры, подписания, цифры, сметы. Я забиваю свой мозг работой, чтобы не слышать собственных мыслей.
В одиннадцать вечера я захожу в свою квартиру в Сити.
Здесь темно и тихо и царит идеальный порядок, который наводит клининг. Я прохожу к бару, наливаю виски и сажусь в кресло напротив панорамного окна. Внизу течет река из красных и белых автомобильных фар. Москва никогда не спит. Москва переваривает слабых и делает сильнее тех, кто умеет терпеть.
Я беру в руку телефон.
Разум кричит, что я должен удалить ее номер. Что наш договор по Сочи будут вести наши заместители и что я больше никогда не должен приближаться к ней, если действительно хочу, чтобы она была в безопасности.
Но я закрываю глаза, и снова вижу этот фиолетовый след чужого пальца на ее белой коже и ее страх в глазах в ту долю секунды, когда она поняла, что я всё увидел.
Я не могу ее там оставить, даже если она меня ненавидит. Даже если я сломаю себе жизнь, вытаскивая ее оттуда.
Я открываю мессенджер.
Пальцы зависают над клавиатурой. Никаких деловых предлогов. Никаких прикрытий про PR-стратегии и общих знакомых. Это всё ложь. Я стираю все заготовленные, умные фразы и оставляю только то, что разрывает меня на куски с той секунды в кофейне.
«Ты в порядке?»
Отправляю.
Две серые галочки мгновенно становятся синими. Она в сети, значит не спит.
Проходит минута. Две. Пять минут.
Она молчит.
Я делаю глоток виски, чувствуя, как алкоголь обжигает желудок. Она не ответит, ведь она умная девочка. Она понимает, что это за гранью.
Я уже собираюсь заблокировать экран, когда в левом верхнем углу под ее именем появляется надпись:
«Ника печатает...»
Мое сердце останавливается. Я перестаю дышать, вглядываясь в экран так, словно от этого зависит моя жизнь. Надпись пропадает. Потом появляется снова. Она набирает текст, стирает, набирает снова. Эта борьба на том конце провода ощущается физически.
Всплывает сообщение. Всего два слова, которые подтверждают все мои худшие догадки:
«Не всегда».
Глава 10. Ника
«Не всегда».
Нажав кнопку «отправить», я словно шагнула в пропасть с закрытыми глазами. Сердце колотится где-то в горле, ладони ледяные. Я жду, что сейчас он начнет задавать вопросы, требовать подробностей, жалеть меня или, что еще хуже, злорадствовать.
Но экран вспыхивает коротким, спокойным ответом.
«Я рядом».
И всё. Никаких допросов или давления. Он просто дает мне понять, что я могу рассчитывать на его плечо, в случае патовой ситуации. Меня это и поражает и успокаивает одновременно. После нашего ужасного разрыва и пропасти длинной в пять лет, он пытается проявить себя с лучшей стороны. Вопрос в том, смогу ли я ему верить и положиться на его плечо.
Я выключаю телефон, кладу его на прикроватную тумбочку и впервые за долгие месяцы проваливаюсь в глубокий сон без сновидений.
С этого вечера всё заметно меняется. Сначала переписка похожа на осторожное прощупывание минного поля с одним-двумя сообщениями в день. Он присылает фотографию серого неба сквозь паутину башенного крана на своем объекте, а я в ответ скидываю снимок своего черного, как смола эспрессо на фоне стопки утвержденных смет. Мы общаемся короткими фразами, словно два призрака, застрявшие в разных концах Москвы, но видящие друг друга насквозь.
Затем частота общения ускоряется.
Я сижу на бесконечном совещании с креативным отделом, слушаю монотонный бубнеж арт-директора, а под столом пальцы нащупывают корпус смартфона, и в этот момент экран загорается.
Антон: «Стас только что час распинался про важность фэн-шуя при закладке фундамента. Я почти сломался и предложил закопать там его самого. На удачу».
Я кусаю губу, чтобы не улыбнуться. Отвечаю под столом, не глядя на экран:
«Как пиарщик заявляю: жертвоприношение партнера повысит охваты в СМИ на 400%. Действуй».
Антон: «Принято. Готовь пресс-релиз».
Это первый звоночек, скорее даже сигнал тревоги, который я сознательно игнорирую. Я поймала себя на том, что жду его сообщений. Я просыпаюсь утром и первым делом тянусь к телефону не для того, чтобы проверить рабочую почту или сводку новостей, а чтобы увидеть серый кружок уведомления в мессенджере. Я жду его язвительных комментариев, его коротких, точных наблюдений. Эта тайная линия связи становится для меня единственным источником кислорода в герметичной камере моей правильной жизни.
Второй звоночек звучит в среду.
Я сижу в своем кабинете. Настроение на нуле: Дима утром устроил очередной «заботливый» разбор того, почему я не взяла трубку после второго гудка, когда была в душе.
Приходит сообщение от Антона. Ссылка на нелепую статью в глянце про «10 способов удержать миллионера» и короткая приписка: «Пункт 4: "Слушайте его с открытым ртом". Я так понимаю, это инструкция для стоматологов?»
Я фыркаю, а потом начинаю сначала тихо, а затем всё громче смеяться. Это настоящий, искренний смех, который
