относится только к тексту а (транскрипции), или d (проблематическому уйгуро-монгольскому тексту), или к ним обоим вместе. К такому именно заключению приводит, во‐первых, отсутствие всяких показаний в подстрочном словаре для многих слов, которые являлись, быть может, провинциализмами или же, как в настоящее время, так, возможно, уже и во время составления словаря стали архаизмами и были поэтому непонятными для истолкователей текста, чего ни в коем случае не могло произойти при одновременном составлении в 1240 г. и «транскрипции» текста, и словаря к нему; и, во‐вторых, в очень многих случаях «сокращённый перевод» явно уклоняется от передачи неясных мест не только в случаях намеренно, как будто бы, подлежащих сокращению отрывков (как, например, многочисленные стихотворения), но и в тех неясных местах, которые снабжены вполне достаточными словарными пояснениями, как и стихотворения, но ни по каким иным соображениям, кроме непонимания текста, не могли быть выключены из текста без его более или менее существенного искажения. Опять‐таки, ничего подобного, казалось бы, не могло произойти при одновременном составлении текстов, когда руководители по составлению «транскрипции» (выполненной в общем прекрасно, если не считать искажений, несомненно происшедших в дальнейшем при многочисленных переписках заведомо непонятного теста), те же руководители и с такими же хорошими результатами должны были консультировать и при составлении других частей работы – словаря и перевода. И действительно, уже
П. Кафаровым, хотя и по несколько сбивчивым показаниям китайских учёных, доказано, что обе последние части работы или, во всяком случае, последняя
(перевод) выполнены около 150 лет спустя после даты колофона (1240), которую П. Кафаров, вслед за китайскими учёными, относит лишь к проблематической, в действительности не существующей рукописи, выполненной уйгурским письмом, а следовательно, берёт под сомнение дату 1240 и для китайской транскрипции, без достаточной критики принимая на веру показания довольно тёмных китайских источников».
Итак…
Мы с вами видим, что Козин вполне различает время написания разных частей произведения, даже без указания на это каких‐либо документов. На это указывают его слова:
«Если бы мы даже и не имели многих свидетельств китайских источников, относящихся к истории текстов «Юань чао би ши», всё же мы, путём непосредственного изучения и сопоставления их, должны были бы прийти к заключению, что все они составлены разновременно…»
Однако мы с вами, уважаемые читатели, до сих пор всё ещё не понимаем, почему «ман хо лунь нуча то-чаань» является более древней надписью, чем «юань чао би ши», по мнению учёных, придерживающихся парадигмы и Козина в том числе.
Давайте посмотрим, различает ли Панкратов время написания различных частей, а следовательно, и время написания заголовков. Для этого мы с вами обратимся к его предисловию к 15 цзюаням… И процитируем оттуда.
Итак…
«…в списке «Юань-чао би-ши», содержавшем 12 глав и находившемся в руках Гу Гуан ци, по его свидетельству, имелись две строчки, отсутствовавшие в списке Цань Дасиня, содержавшем 15 глав.
Не зная монгольского языка, Гу Гуанци решил, что слова «ман-хо-лунь ню-ча то-ча-ань» означают чин и имя автора «Юань-чао би-ши». С его лёгкой руки такое толкование в дальнейшем приняли и повторили многие исследователи этого памятника (Ли Вэнь Тянь, Дин Нянь и др.).
На самом же деле в переводе на русский язык эти две строчки значат: «секретная история монголов». Они вполне соответствуют китайскому названию «Юань-чао би-ши» и как будто бы представляют собою монгольское название памятника. Однако слова «ман-хо-лунь ню-ча то-ча-ань» не совпадают с китайским названием «Юань-чао би-ши», так как здесь остаётся не переведённым на монгольский язык китайское слово «чао».
Но можем ли мы считать, что слова «ман-хо-лунь ню-ча то-ча-ань» действительно являются первоначальным, монгольским названием этого памятника? Если они имелись в рукописи, написанной уйгурскими буквами и послужившей оригиналом для перетранскрибирования текста китайскими иероглифами, то как заглавие эти слова были бы написаны в начале первой строки первого листа. На самом же деле вначале первой строки первого листа во всех списках помещено китайское название «Юань-чао би-ши» (первоначально, надо полагать, было «Юань би ши»), а монгольское заглавие находится под китайским. Оно написано мелкими иероглифами в две строчки так, как обычно пишутся примечания. В то же время, транскрибируя памятник иероглифами, китайцы неуклонно выдерживали единый порядок – сначала крупными знаками писали монгольские слова транскрипции, затем с правой стороны мелкими иероглифами помещали пословный их перевод. Заглавие же выпадает из этой строгой системы».
Итак…
Мы с вами видим, что Панкратов различает время написания частей произведения. Но ему что‐то мешает поставить «Юань-чао би-ши» как основной заголовок. И ты, уважаемый читатель, до сих пор не понимаешь, почему.
Для того, чтобы понять это, нам надо будет продолжить анализ. Но перед этим мы скажем несколько слов во славу Панкратова.
Глава, в которой говорится несколько слов во славу Панкратова
В «Китайском источнике о первых монгольских ханах» Н. Ц. Мункуева о книге говорится следующее: «Переработанная версия «Тайной истории Монголии», известная в эпоху Юань под своим сокращённым названием «Тобчиян», по его мнению, и была той компиляцией, которую Рашид-ад-дин называл «Алтан дебтэр» (золотая книга)».
В общем, то, что уйгурское название книги «Алтан дэбтэр» было известно и Козину, потому что они вместе с Панкратовым работали в большом коллективе, в число которого входили и другие академики, кроме Козина, который трудился над переводом Рашид-ад-дина.
То, что Козин об этом знал, можно понять из введения к «Сокровенному сказанию» самого же Козина, в котором сказано:
«Памятники официального значения, по-видимому, по традиции, идущей от глубокой древности, обозначались термином defter~debter, а позднее teüke, с таким же древним определением ałtan или köke…»
То есть к моменту выхода в 1962 году 15 цзюаней Панкратова было понятно, что уйгурское название книги – «Алтан дэбтэр». Тогда встаёт вопрос: зачем Панкратову надо было пересказывать протухшую гипотезу Исихама Дзюнтаро и Нака Митиё о «хахане о худжауре»?
Это становится понятно, если мы обратим внимание на сборник «Страны и народы Востока» и в нём труд М. Ф. Чигиринского ««Юань-чао ми-ши» и первое полное русское издание текста и перевода этого памятника (рецензия Б. И. Панкратова на «Сокровенное сказание» С. А. Козина)». В нём говорится следующее:
«Б. И. Панкратов не согласился с негативной оценкой С. А. Козина транскрипции Палладия. Хотя эта часть выступления Б. И. Панкратова была направлена прямо против С. А. Козина, косвенно она касалась и других востоковедов. Неоднократные предложения об издании труда Палладия никаких практических последствий в Институте востоковедения не имели. Если бы труд Палладия издали, то два поколения монголистов с помощью китаистов
