нет — никто не ходил.
— Вообще никто?
— Ну, мухи были. — Он усмехнулся коротко, по-взрослому. — Дичь ушла, Лекарь. Не знаю куда, но её тут нет и давно.
Я присел рядом и положил ладонь на землю. Грунт холодный, влажный после дождя. Пассивный контакт — никаких импульсов, никакого зонда. Просто слушание.
Корни под нами были живы. Ритм ровный, спокойный. Ни сжатия, ни загустения. Юг чист. Мор сюда не дотянулся.
Но дичи не было — зверьё ушло раньше, чем яд добрался до этих корней. Чувствовали то, чего деревья ещё не чувствовали. Как крысы, бегущие с корабля до того, как вода хлынет в трюм.
— Южное направление безопасное, — сказал я, убирая руку. — Земля здоровая, но охотиться не на кого.
Тарек кивнул. Выпрямился, забросил копьё на плечо.
— Ежели зверьё ушло на юго-запад, можно попробовать выставить силки дальше, за увал. Там ложбина, и ручеёк малый. Может, кто-нибудь задержался.
— Далеко?
— Час ходу. Но место открытое, просматривается. Тварь подкрасться не сможет, ежели она вообще ещё жива.
Я запомнил. Ложбина за увалом. Час на юго-запад. Передам Аскеру.
На обратном пути я сделал крюк.
— Тарек, мне к колодцу — проверю воду.
— Идём вместе.
Он не спросил зачем — привык.
Колодец стоял у среднего кольца деревни, между домом Брана и амбаром. Бревенчатый сруб, крыша из коры, ворот с новой верёвкой — Дрен успел поменять вчера. Я опустил ведро. Ворот проскрипел, верёвка размоталась, и секунд через пять снизу долетел глухой плеск.
Поднял. Ведро тяжёлое, вода бликовала на поверхности рябью от тряски. Зачерпнул склянку, поднял к свету.
Прозрачная.
Капнул на палец и тронул языком.
Пальцы сжались на краю ведра.
Вкус чистый, мягкий, пресный. Но на самом дне ощущения, где раньше была просто вода — небольшой привкус металла — тонкий, как нить паутины на лице. Его можно было не заметить. Человек, который пьёт из этого колодца впервые, не заметил бы. Но я пробовал эту воду каждый день уже больше недели — язык знал каждую ноту, и эта нота была новой.
Я убрал склянку. Вылил остаток из ведра обратно в колодец. Ворот скрипнул.
Горт стоял рядом, переминаясь.
— Ну чё, Лекарь? Чистая?
— Чистая, — сказал я. Голос ровный. Лицо ровное. — Идём домой.
Тарек посмотрел на меня долгим взглядом, от которого хотелось отвернуться. Потом пожал плечом и пошёл к воротам.
Он заметил. Ну или мне показалось.
Дома я закрыл дверь. Сел за стол и достал черепок.
«Колодец. День 1. Микроследы железа (вкус). Визуально чисто. Статус: ОРАНЖЕВЫЙ».
Десятый черепок. Полка заполнялась.
│Водоснабжение: колодец. Контаминация: следовая (0.1 %). Прогноз при линейной динамике: 10–14 дней до критического уровня│
Десять дней. Может, четырнадцать. Колодец бил из глубокого горизонта, отдельного от поверхностных ручьёв, поэтому продержится дольше. Но «отдельный» — не значит «изолированный». Где-то внизу слои соприкасались, и по трещинам в породе яд просачивался медленно, капля за каплей, молекула за молекулой.
А эксперимент с плесенью только завтра.
Я подошёл к столу. Три перевёрнутые миски стояли нетронутыми ровно там, где оставил их два дня назад. Горт и близко не подходил — запрет работал. Я наклонился, принюхался — из-под мисок тянуло слабым кислым духом. Процесс шёл.
Завтра. Четвёртый день. Можно смотреть.
Я сел на лежанку. За окном кристаллы в кронах набирали вечернюю синеву. Где-то у амбара стучал молоток — Дрен, вечный Дрен со своими досками. В соседнем доме Алли ругала Горта за кривую повязку, и её голос долетал через стену тонким, ворчливым ручейком.
Деревня жила — ела, пила, ругалась, чинила стены.
И не знала, что колодец — единственный источник воды, который мы считали безопасным, уже начал говорить на языке железа.
Ребята, за каждые 500 лайков буду делать по 2 проды за раз.
Глава 4
Четвёртый день.
Я стоял над столом, и три перевёрнутые миски смотрели на меня, как три могильных холмика. Горт сидел на табурете у стены, сцепив руки на коленях. Лучина горела ровно, без треска, так как мальчишка научился обрезать фитиль, и за это ему отдельное спасибо, потому что руки мне сейчас нужны для другого.
— Ну, — Горт подался вперёд. — Смотреть-то будем?
— Будем.
Я взялся за первую миску, в которой жир. Поднял одним движением и отставил в сторону.
Черепок под ней покрывал ровный бархатный ковёр — серо-зелёный, с белёсыми краями. Концентрические кольца, как на горшке Наро, только моложе, сочнее. Колония разрослась за четыре дня на всю поверхность, ни одного пустого пятна. Я наклонился, потянул носом — чистый грибной запах, густой, земляной. Никакой гнили, никакой кислоты. Здоровая колония на идеальной среде.
— Жир ей подходит, — сказал я. — Можно выращивать сколько угодно, была бы посуда и сало.
Горт кивнул, записывая на коре. Палочка скрипела по волокнам.
Вторая миска с мясом. Я снял её медленнее.
Кусок потемнел по краям, подсох, покрылся бурой плёнкой, но вот центр, тот участок, где четыре дня назад я положил фрагмент колонии, выглядел иначе. Ткань сохранила розоватый оттенок — не свежий, но и не гнилой. Волокна держались, не расползались под пальцем. И запах… слабый. Кисловатый, но терпимый.
— А теперь контроль.
Контрольный кусок стоял отдельно, у дальнего края стола, под четвёртой миской. Я снял её, и Горт дёрнулся назад.
— Фу-у-у! Тьфу, Лекарь, ну и дрянь!
Серо-зелёная каша. Ткань расползлась в слизь, пузырьки газа лопались на поверхности, и вонь ударила в ноздри с такой силой, что глаза заслезились. Гниение шло полным ходом, бактерии сожрали мясо за четыре дня, превратив его в зловонную жижу.
Я накрыл обратно и поставил рядом с опытным образцом.
— Видишь разницу?
Горт зажимал нос двумя пальцами, но глазами стрелял между мисками.
— Ну… тот, что с плесенью, не сгнил-то.
— Не совсем. Он тоже портится, но в разы медленнее. Плесень выделяет вещество, которое убивает тех, кто вызывает гниение — мелких тварей, которых глазом не увидишь.
— Тварей? В мясе?
— Везде — в мясе, в воде, на руках. Они есть всегда, просто мы их не видим. Когда их много и они сильные, начинается гниение или болезнь.
Горт смотрел на черепок с плесенью. Палочка замерла над корой.
— И эта зелёная дрянь их убивает?
— Замедляет. Может, убивает. Мы пока не знаем наверняка.
Третья миска со мхом. Я снял её и придвинул лучину ближе.
Здесь картина другая. Плесень попыталась закрепиться на живой ткани мха и не смогла. Грибок скукожился по краям черепка тонким полумёртвым ободком, а мох в центре стоял нетронутый, чуть подвявший от четырёх дней без света, но
