палку, вырезанную Тареком из ясеневой ветки. Вес на здоровой ноге. Раненая едва касалась пола носком, повязка белела из-под штанины.
Лицо серое. Пот на висках. Челюсть стиснута так, что желваки ходили под кожей.
Однако глаза у него живые — те самые глаза охотника, который загнал Трёхпалую в яму и пережил удар когтей.
— Минуту уже стою, — сказал он, и голос был хриплый от усилия. — Тарек считает.
— Минуту двенадцать, — поправил Тарек от стены.
Варган хмыкнул. Потом палка заскрипела, здоровая нога согнулась, и он тяжело сел обратно на лежанку. Выдохнул. Пот стекал по виску к бороде.
— Садись, Лекарь. Раз уж пришёл, то гляди.
Я сел рядом. Тарек молча подвинул светильник ближе.
— Штанину задери.
Варган задрал, и я уставился на слой мази «Чёрный Щит» под чистой тканью, которую Горт менял утром. Аккуратно отвернул край.
Рана выглядела хорошо — края стянуты, швы держатся, кожа вокруг розовая, но не красная. Припухлость спала. Нагноения нет. Мазь работала: жировая плёнка запечатала рану, уголь адсорбировал выделения, мох гасил бактерии на поверхности.
— Мышца как? Тянет?
— Тянет, — Варган скривился. — Когда ногу ставлю, будто верёвку натягивают внутри. Тупо, не остро.
— Это нормально. Ткань срастается, стягивается, отсюда натяжение. Острая боль — плохо, тупая — терпимо. Ещё две недели и будешь ходить без палки, через месяц так вообще бегать, за два уже сможешь охотиться.
— Два месяца, — Варган произнёс это так, будто я сказал «два года». Для человека, который выходил за ворота каждый третий день с копьём в руке, два месяца бездействия больше напоминало каторгу.
Я закрепил повязку обратно. Мужчина опустил штанину и откинулся к стене.
Тарек стоял у двери молча. Смотрел на отца не снизу вверх, как раньше, а ровно. Мальчишка, который всадил копьё в глаз зверю, уже не был мальчишкой.
— Тарек, — сказал Варган. — Выйди.
Сын посмотрел на него, потом на меня. Кивнул и вышел, прикрыв дверь.
Тишина повисла. Жировой светильник потрескивал. Из-за стены доносился далёкий стук — Дрен чинил что-то у амбара.
Варган смотрел не на меня — смотрел в сторону двери, через которую виднелся кусок двора и дальше, за крышами, верхушки частокола. Восточные ворота.
— Пеплянки не поют, — сказал он тихо.
Я ждал.
— Третий день. С рассвета обычно трещат, голова пухнет от них. А тут больно тихо. Сперва думал, ну, бывает, перелёт какой. Потом Тарек говорит: олени к водопою не ходят. Раньше каждое утро следы были свежие, чёткие. Теперь же вообще ничего. И так уже три дня.
— Я тоже заметил, — сказал в ответ на его слова, — У ручья следов зверьков вдвое меньше, чем на прошлой неделе. Птицы сместились вверх по течению.
Варган кивнул медленно, тяжело. Как человек, который ждал этих слов и надеялся их не услышать.
— Когда?
— Наро писал: от первых признаков в воде до рыжей воды, около недели. Потом ещё неделя до первых больных, если пить из ручья. Мы из ручья не пьём, Аскер перекрыл. Колодец глубокий, другой водоносный слой. Но…
— Но?
— Если Мор дойдёт до корней деревьев вокруг деревни, грунт отравится. Грядки погибнут. Мох, Тысячелистник и всё, что кормит мои лекарства, растёт в земле, которая связана с теми же корнями. Убить можно не только водой.
Варган молчал. Жилы на его шее проступили, как корни того ясеня за стеной.
— У тебя есть лекарство от этой дряни?
— Ищу.
— Это «да» или «нет»?
— Это «пока нет, но я знаю, где искать». Наро оставил кое-что — плесень в горшке. Грибок, который, может быть, убивает заразу. Я поставил опыт сегодня утром. Через три дня узнаю, работает ли.
— Три дня.
— Три дня до первого ответа. Потом ещё время на то, чтобы понять, как это использовать, если вообще получится.
Варган перевёл взгляд на меня.
— Лекарь. Я тебя ни о чём не просил, когда ты пришёл в Корень. Элис орала, что ты шарлатан. Аскер прикидывал, не выгнать ли тебя за ворота. Я сказал: пусть живёт, пусть варит, посмотрим. Ты вылечил Алли. Зашил мне ногу. Научил Горта отличать мох от дерьма. За это я тебе должен, и я свои долги плачу.
Он помолчал.
— Но сейчас я прошу — найди лекарство. Ноги у меня срастутся, и палку брошу через месяц. А если кровь загустеет, как у тех, в Развилке, то никакая палка не поможет.
— Я ищу, Варган. Быстрее, чем могу.
— Знаю. Потому и прошу, а не приказываю. Ты не из тех, кого подгонишь окриком.
Он усмехнулся коротко, одним углом рта. Потом лицо снова стало жёстким.
— Тарек завтра пойдёт к южной тропе и проверит, нет ли следов второй твари. Детёныш не объявлялся пять дней, но это не значит, что ушёл — может, затаился. Может, голодный. Голодный зверь глупее сытого, но и злее.
— Пусть возьмёт рог. Если что, прозвучит сигнал, и мы закроем ворота.
— Он знает. Учить его уже не надо.
Варган замолчал. Я встал, собрал сумку, но у двери обернулся.
— Повязку менять завтра утром Горт придёт. И не стой больше минуты, пока я не разрешу.
— Полторы.
— Минуту.
— Минуту пятнадцать.
— Минуту. Шов разойдётся и будешь лежать ещё месяц.
Он буркнул что-то неразборчивое, но кивнул.
Тарек ждал снаружи, привалившись к стене. Когда я вышел, он тронул меня за плечо.
— Лекарь. Батя не скажет, но я скажу — ночью он зубами скрипит. Не от боли, а от злости. Лежать не может, а встать толком не может тоже. Когда он так, значит, крепко его прижало.
— Знаю. Следи, чтобы не вставал без палки. И если нога опухнет или покраснеет, зови сразу.
— Добро.
Парень скрылся за дверью.
Я пошёл к дому.
Ночной воздух пах дымом, сырой землёй и хвоей. Кристаллы в кронах горели вполнакала, голубые точки в чёрном своде листвы. Тихо. Пеплянки действительно молчали, я только сейчас обратил внимание, как давит эта тишина.
Три дня назад вечера были полны стрёкота, писка, шороха крыльев — лес звучал. Сейчас же как вата в ушах.
Мимо дома Брана я замедлил шаг. Окно светилось. Изнутри доносился голос Алли — негромкий, ворчливый:
— … криво мотаешь, Горт. Ты ж не верёвку на кол вяжешь, а на руку живому человеку. Ослабь вот тут. Тут, говорю!
— Да я ослабляю!
— Ослабляешь он. Пальцы синеют, видишь? Перетянул. Давай заново.
— Заново⁈
— Заново. И не вздыхай — ты ж лекарский ученик, а не корову доишь.
Я усмехнулся. Алли, которая недели две назад лежала в коме с ядом нейрогенного паразита в крови, теперь гоняла Горта, как старший фельдшер гоняет интерна. Жизнь не
