корневые нити, когда активно питаются. Теперь мёртвый.
Горт поменял фрагмент. Понюхал. Лицо скривилось.
— Кислый. Как… прокисшая каша.
— Уксусный тон. Разложение. Клетки умирают и бродят. Этот запах — приговор, варить нельзя, выбрасывай сразу. Записывай, записывай.
Он схватил огрызок угля. Буквы поползли по коре с пропущенными гласными: «Жвой — змля, слдко. Мрт — ксл, нльзя.»
Я не поправлял. Орфография будет потом. Важно, что руки записали, а мозг закрепил.
— Второй способ — текстура. Сожми живой не сильно, двумя пальцами.
Горт сжал и отпустил. Мох распрямился медленно, упруго, как губка, возвращающая форму.
— Пружинит.
— Теперь мёртвый.
Сжал. Под пальцами захрустело. Мох не вернулся, а расползся крошками.
— Крошится…
— Живой пружинит и возвращает форму, а мёртвый крошится. Два признака: запах и текстура. Если хоть один из них кислый или ломкий, то не бери, даже если цвет идеальный. Записал?
Кора заскрипела под углём.
Я подвинул к нему нож и живой фрагмент.
— Теперь срез. Мох для варки нужно снимать, не убив грядку. Лезвие идёт горизонтально, параллельно грунту. Срезаешь верхний слой, как стрижёшь волосы. Ризоиды внизу, в земле, остаются целыми. Через неделю вырастет новый слой.
— А если глубже резануть?
— Грядка умрёт. Ризоиды — это корни. Нет корней — нет мха. Нет мха, значит, нет стабилизатора. Нет стабилизатора, тогда настой бьёт по печени и почкам вместо того, чтобы лечить сердце. Понимаешь цепочку?
Горт медленно кивнул. Посерьёзнел. Взял нож, повертел в пальцах, примеряясь.
— Давай попробую.
— Давай. Клади фрагмент на кожу. Прижми левой рукой не сильно, только чтобы не елозил. Лезвие ведёшь от себя, горизонтально.
Он положил мох на обрезок кожи и прижал. Лезвие пошло вперёд, и рука дрогнула, нож нырнул вниз, зацепил основание. Горт замер.
— Глубоко?
Я посмотрел. Срез неровный, рваный по левому краю, но ризоиды под ним целы. Нож прошёл в миллиметре.
— Нет. Повезло — ризоиды на месте. Но край рваный, видишь? Ткань мха травмирована, а значит, восстанавливаться будет дольше. Ровный срез — значит, ровное заживление.
— Ещё раз?
— Ещё раз.
Второй срез вышел лучше — не идеальный, но ровнее, без нырков. Горт выдохнул, положил нож и вытер пальцы о штанину.
— Понял. Горизонтально, от себя, не давить.
— Понял — это когда сделаешь десять раз подряд и каждый будет одинаковый. Пока ты «попробовал». Завтра утром придёшь, повторишь на грядке. На настоящем мхе, живом, прижившемся. Там цена ошибки — неделя ожидания.
Он кивнул. Лицо сосредоточенное, без обычной подростковой расслабленности. Этот парень умел включаться, когда понимал, что дело серьёзное. Брану можно сказать спасибо: отец, который тащил семью через эпидемию, безденежье и отравленную жену, вырастил сына, способного слушать и не спорить, когда на кону чья-то жизнь.
Я собрал фрагменты мха со стола и уже повернулся к полке, когда взгляд зацепился за горшок в углу.
Стоял он там давно — с того дня, как разбирал запасы Наро, заселяясь в дом. Толстостенный, приземистый, с обколотым краем и жирным налётом на внутренней стенке, следы от какого-то старого состава — то ли мази, то ли жировой основы. Тогда я отодвинул его как пустую тару и забыл.
Сейчас снял горшок с полки и поднёс к свету.
Налёт на стенке изменился.
Серо-зелёные пятна расползлись от дна к краю, покрыв внутреннюю поверхность тонким бархатистым слоем. Плесень. Пушистая, мучнистая, с концентрическими кольцами роста, как крохотные мишени, нарисованные кистью. Каждое кольцо чуть отличалось оттенком: центр тёмный, края светлые, почти белые.
Я повернул горшок и понюхал.
Грибной запах — не гнилостный, не кислый, а довольно чистый, земляной, как свежие шампиньоны, вскрытые ножом. В этом доме, где всё пропиталось запахом трав, дыма и камня, этот аромат выделялся.
Наро не мыл этот горшок.
Наро, который драил каменные ступки до блеска, который хранил каждую склянку чистой и сухой, оставил жирный горшок немытым. На полке, в тени, при комнатной температуре. Идеальные условия для роста грибковой культуры.
Случайность? Старческая забывчивость?
Нет. Этот старик ничего не забывал.
— Лекарь? — Горт заметил, что я застыл с горшком в руках. — Чего там?
Я поставил горшок на стол, рядом с остатками мха. Плесень мягко светилась в полумраке или мне показалось, что светилась; голубой отсвет кристалла в окне мог играть такие шутки.
— Горт, видишь этот налёт?
Он наклонился и скривился.
— Плесень. Выкинуть?
— Не трогай. И запомни: этот горшок стоит здесь не случайно — Наро его оставил специально.
Горт посмотрел на меня, потом на горшок, потом снова на меня.
— Откуда знаешь, что специально?
— Потому что всё остальное в этом доме вымыто — каждая миска, каждая ступка. А эту он оставил грязной. Зачем?
Парень пожал плечами.
— Может, не успел? Помер же…
— За месяц до смерти он выскоблил печь и переложил все таблички по порядку. Человек, который готовился умереть и приводил дела в порядок, не забыл бы помыть горшок. Он хотел, чтобы эта плесень выросла.
Горт притих. Уставился на зелёный бархат внутри горшка, как на существо, которое может укусить.
— И зачем ему?
— Пока не знаю. Но плесень — это грибок. А грибки умеют то, чего не умеют травы — они разлагают, фильтруют, подавляют других. В моём… — я осёкся. — В одной книге, которую я читал давно, описывалось вещество, которое плесень выделяет для защиты от бактерий — оно убивает заразу, не убивая человека.
Горт не понял ни слова, но по глазам было видно: запомнил.
— Так это лекарство?
— Может быть. А может быть, просто заплесневелый горшок. Я не знаю, какой это вид, что он делает и как его использовать. На это уйдут дни, может, недели. Но трогать его нельзя, пока не разберусь. Договорились?
— Ага. Не трогать.
Он записал на коре: «Гршк. Плснь. Не тргть!!!»
Три восклицательных знака. Хороший знак.
Поставил горшок обратно на полку, в тень, подальше от окна. Плесень любит стабильность — ни жара, ни холода, ни сквозняка. Пусть растёт.
Когда Горт ушёл, я ещё долго стоял у полки, разглядывая серо-зелёные кольца.
Пенициллин.
Слово, которое не мог произнести вслух, потому что здесь его не существовало, и ещё потому, что между «это похоже на плесень, из которой делают антибиотик» и «это антибиотик» — пропасть размером в лабораторию, микроскоп, годы экспериментов и сотню неудачных попыток. У меня нет ничего из этого — только горшок, нос и пальцы.
Но Наро оставил его не случайно — старик что-то знал или подозревал, а может просто наблюдал за тем, как грибок ведёт себя на жировой основе, и записал результат на какой-нибудь табличке, которую я ещё не расшифровал.
Тридцать
