грядке с руками в земле. Тем, что учил Горта срезать мох. Тем, что ходил к ручью с копьём, которое не умею держать. Тем, что варил лекарства из домашнего листа и записывал рецепты на черепках.
Человек, который собирается бежать, не сажает грядки.
Я встал, отряхнул колени. Зашёл в дом и зажёг лучину.
На полке, в тени, стоял горшок с плесенью. Серо-зелёный бархат мягко темнел в неверном свете.
У Мора нет лекарства. Наро не нашёл.
Но Наро не знал, что такое пенициллин, а я знал. Пусть только название, пусть только принцип, пусть между знанием и результатом — месяцы слепого тыка. Но направление есть. Грибок, который убивает заразу, не убивая человека. Антибиотик — оружие, которого в этом мире ещё не существует.
Я достал чистый черепок и обмакнул палочку в сажу.
«Плесень. Горшок Наро. Жировая среда. Грибной запах, без гнили. Кольца роста концентрические. Гипотеза: антибактериальные свойства? Проверить: 1) вырастить отдельную культуру, 2) протестировать на органике (гниющее мясо?), 3) искать упоминания у Наро (табл. 35–50)»
Седьмой черепок встал на полку рядом с шестым.
Глава 2
Черепки я прокалил ещё до рассвета — три штуки плоских, широких, с обколотыми краями. Выбрал самые ровные из мусорной кучи за домом Кирены, отмыл песком, уложил на угли очага и держал, пока глина не побелела. Щипцами вытащил, положил на чистую кожу. Руки слегка обжёг, и подушечки пальцев пошли волдырями, но я даже не дёрнулся.
Стерилизация — слово, которого здесь не существует. Привычка, въевшаяся в мышечную память сильнее, чем имя.
Когда черепки остыли, я расставил их в ряд у окна. Кристалл в кроне за стеклом горел ровным голубым, и свет ложился на стол косой полосой, выхватывая из полумрака банки, ступку, нож.
Первый черепок. Олений жир — ложку тонким слоем, по всей поверхности. Жир застыл мутноватой плёнкой, ровной, без пузырей. Та же среда, в которой плесень Наро жила с самого начала.
Второй черепок. Мясо Прыгуна, оставленное с вечера на подоконнике. Кусок размером с ноготь большого пальца, уже потемневший по краям. Запах слабый, но я его чуял — кисловатая нотка разложения, которую здоровый нос поймает за сутки до того, как начнёт вонять по-настоящему. Положил мясо в центр черепка. Рядом, на отдельной щепке, ещё один такой же кусок — контроль. Без плесени, просто гниющее мясо, для сравнения.
Третий черепок. Фрагмент Кровяного Мха — живой, снятый утром с грядки. Влажный, пружинистый, пахнущий землёй. Уложил аккуратно, ризоидами вниз.
Теперь главное.
Я взял нож. Лезвие прокалил в пламени лучины, подержал пять секунд, пока металл не зарделся. Подождал, пока остынет до терпимого, и подошёл к полке.
Горшок Наро стоял в тени, накрытый тряпицей. Снял её и заглянул внутрь. Серо-зелёный бархат плесени разросся за эти дни, кольца стали чётче, центр потемнел. Запах грибной, чистый.
Кончиком ножа я поддел краешек колонии — крохотный комочек, меньше горошины. Разделил на три части, каждая не больше просяного зерна.
Первую на жир.
Вторую на мясо, вплотную к потемневшему краю.
Третью на мох.
Накрыл каждый черепок перевёрнутой миской. Глина к глине, края неплотно, чтобы воздух проходил, но пыль и мухи нет.
Флеминг — имя всплыло само, как пузырь со дна. Александр Флеминг, сентябрь двадцать восьмого, забытая чашка Петри, стафилококк, который не вырос рядом с плесенью. Случайность, перевернувшая медицину. Здесь нет стафилококка в том смысле, который я помню, но гниение — это бактерии. Универсальный враг, одинаковый в любом мире. Если через три дня мясо рядом с грибком будет выглядеть лучше, чем контрольный кусок без него, то значит, плесень что-то выделяет.
Если нет, значит, горшок старика алхимика — просто горшок.
Дверь скрипнула. Горт протиснулся боком, на ходу дожёвывая лепёшку. Крошки сыпались на рубаху.
— Я тут, Лекарь. Чё делать?
— Подойди. Смотри.
Он подошёл к столу, наклонился над черепками. Жевать перестал.
— Это чё, плесень та самая? Которую трогать нельзя?
— Она. Я перенёс кусочки на три разные основы — жир, мясо, мох. Теперь ждём три дня.
— А чего ждём-то?
Я сел на табурет, указал ему на второй.
— Знаешь, как мох останавливает кровь?
— Ну прижимаешь и не течёт.
— Он не просто прижимает — он выделяет вещество, от которого кровь сворачивается быстрее. Мох работает снаружи. А этот грибок, — я кивнул на накрытые черепки, — может, работает против заразы внутри.
Горт уставился на миски, как на ядовитых змей.
— Это как стража у ворот. Мох — некий часовой на стене, не пускает кровь наружу. А плесень — часовой внутри, не пускает заразу вглубь. Убивает её, пока та маленькая.
— А ежели не убивает?
— Тогда мясо сгниёт одинаково и под миской, и без. И мы будем знать, что это обычная плесень, не лекарство.
Горт помолчал, потом достал кору и огрызок угля.
— Записать чего?
— Запиши: «Не трогать. Не открывать. Ждать три дня. Смотреть только на четвёртый день». И поставь дату.
Уголь заскрипел. Горт писал медленно, высунув язык. «Не тргть. Не вкрыть. Ждть 3 дня. Глдть 4й». Дату вывел отдельно, крупно.
— Ещё, — сказал я. — Запиши: «Стржа внтри. Плснь = мч для крви».
Он записал и поднял голову.
— А откуда ты это знаешь? Ну, что плесень может быть лекарством. В табличках Наро такого нету, я ж все буквы твои видал.
Вопрос, которого я ждал, и на который не мог ответить честно.
— Из книги. Давно, в другой жизни. Человек оставил грязную посуду, а потом обнаружил, что рядом с плесенью зараза не растёт. Он потратил годы, чтобы понять почему.
— И понял?
— Понял и спас миллионы людей.
Горт поморщился, пытаясь осмыслить число. Для него «миллион» — слово без содержания, как «бесконечность» для ребёнка.
— Много, короче, — сказал он.
— Много.
Он кивнул, убрал кору. Посмотрел на черепки ещё раз.
— Лекарь. А если сработает, его пить надо будет? Плесень-то?
— Нет, не саму плесень — то, что она выделяет. Жидкость. Вытяжку. Но до этого далеко. Сначала — три дня.
│Эксперимент «Плесень Наро». Образцы: 3. Контрольная среда: мясо (без плесени). Время до первичных результатов: 72 ч.│
Мальчишка ушёл, а я остался у стола, глядя на три перевёрнутые миски. Глина, покрытая копотью, невзрачная, грубая. Под каждой — крохотное зёрнышко надежды, которое может оказаться пустышкой.
Я накрыл стол чистой тряпкой, оставив миски нетронутыми, и вышел во двор. Утро разворачивалось над Пепельным Корнем, серое, влажное. Кристаллы в кронах набирали силу.
…
К ручью я вышел позже обычного.
Солнце (его подобие) уже разогнало утренний туман, и свет
