Наземная операция – это крайняя мера (но при необходимости на нее надо идти без колебаний). Однако Россия как минимум должна действовать по ливийскому варианту. Киеву должно быть сообщено, что над востоком Украины вводится бесполетная зона.
Российские средства ПВО и авиация должны полностью прервать все авиасообщения, чтобы исключить возможность использования против повстанцев и тем более мирного населения штурмовиков и вертолетов. При исключении господства Киева в воздухе и при условии, что в руках повстанцев будет достаточное количество тяжелого оружия, бронетехники и компетентных офицеров, – они справятся и сами.
С того момента, как режим Януковича пал, Россия без всяких альтернатив обречена на вмешательство на Украине. Отлично, что мы стремительно и красиво улучшили свои стратегические позиции, возвратив Крым. Печально, что нельзя решить остальные вопросы настолько же изящно – хунта очевидно стремится к кровопролитию и его добьется. Однако переход в режим нейтралитета приведет лишь к тому, что в наше юго-западное подбрюшье уткнется тысяча ножей.
Просто посмотрите на российско-украинскую границу и подумайте о том, что это не граница, а линия фронта с враждебным военным блоком. И только решительные действия способны эту ситуацию изменить.
Я не буду говорить о политическом переустройстве юго-востока Украины, хотя после объявления Турчиновым военной операции против своих мирных граждан о федеративной Украине придется забыть. Либо на горах трупов будет построена унитарная и антирусская Украина, либо Киеву там подчиняться не будут уже никогда.
Но военно-стратегическая граница России должна пройти по Днепру и Днестру.
16 апреля 2014
Уроки Муравьева
Когда я слежу за новостями с Украины, мне на ум приходят не майданы и аншлюсы, а события польского восстания 1863 года, одного из ключевых эпизодов русской истории XIX века.
При попустительстве петербургских либеральных бюрократов, при сочувствии и готовности к вооруженному вмешательству всей Европы поляки подняли мятеж в Царстве Польском и попытались уйти в независимость не только сами, но и вместе с Белоруссией и Украиной, возвратиться к границам до первого раздела Польши 1772 года.
Просвещенная польская интеллигенция, слушавшая Шопена и читавшая Мицкевича, состояла чуть более чем полностью из жестоких крепостников, считавших подчиненных им русских православных крестьян (предков нынешних украинцев и белорусов) за «холопов» и «быдло». Никто даже не мог представить, что этих темных, забитых людей нужно спрашивать, хотят ли они уйти из-под власти русского царя под власть повстанческого ржонда.
Когда мужики или православные священники пытались возражать, к ним просто приезжали польские «жандармы-вешатели» (иногда это были католические ксендзы). Что они делали с людьми – понятно из названия.
Российская интеллигенция, вдохновляемая Герценом, который требовал убивать «гадких русских солдат», дружно скандировала «За вашу и нашу свободу!», омывала отправляемых в Сибирь польских заводил слезами и объясняла всем, что отвратительная азиатская Россия не имеет права порабощать и удерживать возвышенный европейский народ.
Даже некоторые запутавшиеся славянофилы рассуждали о «двух правдах», одна из которых – польская. Но страшнее всех была либеральная бюрократия. Эти лица в расшитых мундирах испытывали 100-процентное чувство классовой солидарности с мятежной польской аристократией и очень хотели понравиться Европе, удостоиться похвалы в парижской газете и комплиментарного отзыва в лондонском клубе. Русского народа в Западном (Белоруссия) и Юго-Западном (Украина) краях для них не существовало – всё это была Польша.
Узнаваемая картина – не так ли?
Особенно этот мотив: «Если Украина когда-то и была Россией, сейчас это давно уже другой мир, они европейцы, мы евразийцы, тут ничего не изменишь и не переучишь, смиритесь».
Как противостоять этому шепотку, научит нас пример Михаила Николаевича Муравьева-Виленского, руководителя не только подавления мятежа, но и восстановления русского характера Западного края. Чтобы понять историческое значение деятельности Муравьева достаточно сравнить сегодняшнюю Украину и сегодняшнюю Белоруссию – твердую в православии, верную стратегическому союзу с Россией, говорящую по-русски.
Несколько раз пытавшиеся убить Муравьева мятежники, а за ними и русские нигилисты хотели прозвать Муравьева «Вешателем» – это чистая клевета. За всё время его правления казнено было 128 мятежников.
Убито мятежниками русских солдат и гражданских лиц более 3 тыс.
Основой политики Муравьева были не репрессии, а «возвышение русской народности и православной веры». Он сделал ставку на простого русского мужика в его споре с паном. А этого больше всего боялась петербургская бюрократия. Русские старообрядцы под Динабургом (Даугавпилсом) изловили графа Плятера, напавшего на русский военный конвой, схватили его и начали жечь имения мятежников. Только тогда в Петербурге, где 2 года перед этим не обращали внимания на мятеж, заверещали об «ужасном русском бунте».
Прибыв в Динабург, Муравьев Плятера расстрелял, а староверов наградил, и это стало примером для всех крестьян Западного края.
Главная война Муравьева велась не в Вильне, Гродно и Минске, а в Санкт-Петербурге – с теми, кто был уверен, что Западная Россия – это Польша. Муравьев доказывал, что это исконно русские земли, что они ополячены при попустительстве самого российского правительства. Что «великая польская цивилизаторская идея» на деле состоит в том, чтобы взять другой народ – русских – и превратить его в поляков второго сорта при помощи совращения в католичество и унию, насаждения латинского алфавита, обожествления польского пана.
Организаторы мятежа не брезговали даже тем, что отнимали у крестьян лучшие земли, якобы по распоряжению царя, а затем обещали их вернуть в награду за участие в мятеже.
Всему этому Муравьев противопоставил систему управления, которую «прогрессивные» журналы называли «жестокой русификацией», но которая просто восстанавливала русский народ в его правах – делала его гражданской опорой государства. Дома помещиков, на территории которых орудовали вешатели, разрушались.
Имения мятежников конфисковались и разделялись между русскими крестьянами, получившими свой суд, свое самоуправление и народные школы на русском языке. На собиравшиеся за участие в мятеже штрафы содержались православные священники. Реставрировались в православном духе старые храмы и строились новые. На свои средства Муравьев закупил 300 тыс. нательных крестов и раздал их крестьянам.
Началось изучение фольклора и культуры белорусской части русского народа. Вместо польских чиновников-саботажников привлекались молодые русские, горевшие одновременно патриотическим чувством и желанием защищать народ от угнетения.
«Русская революция» в Западном крае оказалась одновременно национальной и социальной.
Муравьев действовал, опираясь на русское общественное мнение. Рупором его политики был публицист Михаил Никифорович Катков, ведший за собой московское дворянство и интеллигенцию. А в Петербурге великий Тютчев язвил иронией либералов, прося у них прощения, что «русского честим мы «людоеда», мы, русские, Европы не спросясь».
Всего за несколько месяцев под водительством Муравьева Запад и капитулянты в самой России обнаружили сплоченное, патриотичное, проникнутое национальными началами общество. И вот уже канцлер Александр Михайлович Горчаков, в твердой уверенности в тыле, дал публичный отпор требовавшим раскола России державам. О европейской интервенции и расчленении России пришлось забыть.
А историческая результативность действий Муравьева была столь велика, что изменить русско-белорусскую идентичность не удалось даже за два десятилетия в независимой Польше Пилсудского.
Перед нами очень важный урок для сегодняшнего дня.
Во-первых, разрыв русского народа на части, всё это «никогда мы не будем братьями» – это скороспелый проект конструирования новой антирусской нации. Так же как и полонизация Западной Руси в середине XIX века, – это лечится грамотной и решительной национальной политикой на возрождение того русского культурного ядра, которое лежит в основе культуры даже тех, кто подвергся украинизации.
Никакой необратимости в уходе в антирусские «европейцы» нет.
Во-вторых, живой и сильной идее может противостоять не бюрократическое манипулирование и квазирациональный расчет, а только живая и действующая идея. Русофобии и европейничанию евромайдана может противостоять только идея русской православной цивилизации, верности родному языку, своему народу, общей исторической памяти и каноническому православию.
Достаточно посмотреть на крепость Славянск, на нечеловеческую эффективность закрепившихся там партизан, которых западные журналисты описывают как «русских православных фундаменталистов», чтобы понять как властна подлинная идея и насколько жалки по сравнению с нею пляски украинских националистов.
