Глава 4. Не брать без разрешения!
Я очень тщательно тёрла тело кусачей мочалкой, которая оставляла на бледной коже красные следы. Но моя бабушка всегда говорила — чем жёстче мочалка, тем нежнее кожа. Потом долго вспенивала мыло, промывая волосы. Мне казалось, что они всё ещё пахнут водорослями, и я снова ополаскивала их, а потом заново мыла кудряшки целых четыре раза. От удовольствия ещё и мурлыкала что-то себе под нос.
Сама душевая зона оказалась оборудованной большим баком сверху, куда, наверное, по трубам подавалась вода из горячего источника. В баке была тонкая лейка, которая давала хорошую струю воды. И я, как кошка, подставляла под эту струю то бок, то спину, то голову.
От бассейна с парящей и чуть попахивающей сероводородом водой «душ» отделялся крепкой деревянной перегородкой. Толстое дерево, за десятки лет вобравшее в себя и мыльную пену, и постоянную влагу, выглядело распаренным и издавало прелый запах, как в общественных банях.
Когда я закрыла металлический вентиль, перекрыв воду над головой, и завернулась в чистый кусок ткани, выданный госпожой Бри, дверь в купальню внезапно хлопнула. Я прижалась к стене и затаила дыхание. Мокрые волосы неприятно облепили плечи, а я сама обратилась в слух.
Послышалась возня и громкий «плюх!». Потом фырканье и блаженный возглас, говорящий о том, что кто-то большой занял моё место в бассейне.
— А что, Монро, слышно про тот корабль, который разбился у западных берегов?
Я практически вжалась в стену, услышав голос Макнаггетса. Но Монро не спешил отвечать, отфыркивался, а потом прочищал нос.
— Люди болтают, что видели огненную звезду в небе, которая упала в море. А потом нашли корабль. Он вёз богатый груз — зерно, шёлк, пряности. Всё утонуло в пучине… Кто-то, видимо, понёс знатные убытки…
Я осторожно выглянула из-за перегородки, пытаясь оценить, насколько безопасно могу выскользнуть из купальни, и смогу ли остаться незамеченной. Воздух был наполнен водяным паром, но недостаточно, чтобы полностью скрыть меня от мужских глаз. Их-то я прекрасно видела!
Внезапно мой желудок предательски забурчал, и я резко отпрянула назад, поскользнувшись на мокрой каменной плитке. Вскрикнув, приземлилась на пятую точку и со страхом увидела, как через мгновение голый Макнаггетс с удивлением заглядывает за перегородку.
— Ты что здесь делаешь, рыжая?
Я, сжавшись в комок и схватив свои вещи, выставила их перед собой и пробормотала:
— Я тут купалась…
На что хозяин замка оглушительно заржал и повернулся в сторону друга:
— Слышь, Монро, у нас лазутчица! Подслушивает!
Я, оглядывая стройное мускулистое тело главаря замковой шайки, бочком попыталась проползти между ним и перегородкой, чтобы выскользнуть из помещения, но он схватил меня за предплечье и приблизил мокрое лицо:
— А ну брысь отсюда!
И я припустила, подгоняемая громогласным хохотом двух голых мужчин.
Забежав в свою комнату, которую нашла только со второй попытки, закрыла дверь и отдышалась. На кровати лежало белье, корсет, платье, чулки, на полу — лёгкие кожаные башмаки на тонкой подошве.
Вытеревшись чем придётся, я начала лихорадочно одеваться, дрожа от холода. Неужели у них тут не топят?
Напялив грубую рубашку, взяла в руки корсет и оглядела его. Мда. Видела такую штуку в фильмах и примерно знаю, что с ней делать. Только вот шнуровка должна быть спереди или сзади?
Повертев корсет и так, и эдак, наконец повернула его задом наперед и, придерживая локтями, осторожно зашнуровала. Я итак была худосочной, незачем мне затягивать талию в эту пыточную машинку. Поэтому зашнуровала легко и немного порадовалась тому, как неожиданно приподнялась моя небольшая грудь над вырезом рубашки. Хм, а теперь я уже не так и против корсета!
Простое серое платье доходило до лодыжек. Чулки сползали и лежали над башмаками гармошкой со складками, а платок, который мне выдали, я свернула полоской и завязала на голове повязкой, задорно выпустив концы сверху, как у Солохи. Волосы распустила, чтобы скорее высохли, и они легли тугими завитками у лица и на плечи, холодя кожу сквозь платье.
Голодный желудок вёл снова на кухню. Теперь уже запах был безошибочным ориентиром, и я пришла как раз в тот момент, когда Сибилла помешивала что-то в большом котле, висевшем в очаге. На столе появился большой противень, накрытый чистым полотенцем с соблазнительными выпуклостями. Пахло выпечкой и рыбной похлёбкой.
Я остановилась в дверях, наблюдая, как дюжий молодец таскает дрова и складывает в поленницу у плиты. Тоже рыжий. Встретившись с ним взглядом, я улыбнулась.
— Здорово, красавица! — пробасил он и тоже улыбнулся, обнажив во рту выбитый зуб. Кто это его так? Здоровый же детина!
— Привет! — радостно проговорила я и ослепительно улыбнулась ему в ответ. — Я Джейн!
— Я Рыжий Хэл! — пробасил он, и я прыснула.
— Что рыжий, это я итак вижу!
Чуть ли не вприпрыжку я подскочила к столу и приподняла полотенце на противне.
— Ско-оны? — протянула удивлённо, оглянувшись на Сибиллу.
— Где твои манеры? — прикрикнула она на меня, и я ойкнула. — Волосами тут размахалась, смотри-ка!
Я сделала виноватое лицо, но долго его не удержала. Сибилла смягчилась и примирительно спросила:
— Голодная?
— Барана готова загрызть! — со страстью в голосе пробормотала я, гипнотизируя сконы.
— Только начинать нужно не с этого! — строго сдвинула брови Сибилла и убрала поднос на другой стол. Загородив его спиной, она проделала какие-то манипуляции, и прикрыла выпечку рукой.
Мой желудок забурчал сильнее, и я тоже запротестовала. Сибилла, обернувшись, указала мне рукой на деревянный табурет, который я придвинула к столу и села. Передо мной появилась миска серой каши и кусок хлеба. Следом у правой руки легла оловянная ложка, и я схватила ее с быстротой молнии.
Погрузила в кашу, и та с неприятным чавканьем вошла в склизкую массу. Зачерпнула ложкой неаппетитный кусок и положила в рот. Вкусовые сосочки сжались — овсянка оказалась соленой и сваренной на воде. Мама всегда говорила, что самая здоровая каша — на воде и без сахара. Но я никогда с ней не соглашалась.
— Сибилла, а можно мне… сахара и орешков? Или изюма? — с надеждой проговорила я и уставилась в усталое лицо кухарки.
Серые брови Сибиллы удивленно поползли вверх и сложились в неодобрительную гримасу.
— Так сахара нет. А мёд — он только для господ, — с таким видом, будто разговаривает со слабоумной, пояснила она.
— Как нет сахара? — мое изумление было неподдельным. — Кончился?
—
