он был один среди людей, которых не знал и даже никогда не видел до вчерашнего дня, и каждое мгновение мог погибнуть. Сарацины выкрикивали что-то на непонятном гортанном языке. Ричард не понимал: проклятия то были или молитвы. Один за другим погибали и падали соратники Дика. Темная волна страха захлестнула его, желание бросить оружие и бежать пересиливало все, но, собрав волю и мужество и крепче стиснув рукоятку меча, он не сделал ни шагу назад. Ричард стоял на стене один на фоне ясного неба, по которому мчались рваные, словно изрубленные плащи, облака, и видел, как толпа мусульман наступает на крепость подобно приливу. Прошлая жизнь Дика, оставшаяся на далеком покинутом берегу, прошла перед ним в те минуты. Осознание, что жил он легко и беззаботно, что имел все, что нужно было иметь, и что, возможно, теперь придется погибнуть здесь, в Палестине, на этой стене и в эту секунду, стиснуло сердце так, что стало трудно дышать… Отчаяние наполнило душу… Но Ричард Корнелий лишь крепче сжимал меч, и уже в следующее мгновение свежий порыв ветра сорвал с него эти мысли и, отогнав прочь, разметал в клочья, а Дик, увернувшись от взмаха меча, столкнул со стены еще одного врага.
Бой продолжался, и свежее подкрепление крестоносцев поднялось на стены. Рядом с Ричардом теперь рубился его приятель Бан.
Постепенно ряды мусульман начинали редеть. Атака захлебнулась, и, не имея сил продолжать наступление, сарацины бежали от крепости. Над окрестностями прогудел горн, возвещая победу. Дик вытирал с лица капли пота и крови, Бан вложил меч в ножны.
Спустившись со стен, Ричард и Бан встретили своих друзей, защищавших другой участок. Их вид красноречиво говорил, что и они побывали в жестокой битве: левая рука Джефферсона была перевязана, Джек, к счастью не раненный, от усталости и волнений с трудом держался на ногах, зато у Артура была всего лишь слегка оцарапана щека, хотя он и сражался только что, не жалея себя и проявляя чудеса отваги. Бэртон с горькой усмешкой оглядел приятелей.
– Ну вот, друзья, мы и прибыли в Палестину, – сказал он.
III. Сарацинская танцовщица
Святая земля встретила их немилосердно, и чего же ждать, коль они пришли сюда как завоеватели. Почва ценит пахаря и не любит, когда ее удобряют кровью. Крестоносцы были жестоки, но не был мирным земледельцем и Саладин, и рассказы о его исключительном великодушии в большей степени часть легенд, овевающих его имя. В те дни многострадальная страна Иисуса Христа сотрясалась от грома грандиозных сражений и звона мечей, от топота копыт несущейся в атаку кавалерии, стонала от плача мусульманских и христианских женщин и детей, лишенных защиты и крова, полыхала пламенем пожаров, обращающих в пепел волшебные города Востока…
Солнце стояло высоко. Дик точил меч, сидя у стены лагеря на большом камне. От укреплений падала тень, и здесь можно было укрыться от палящих лучей. Джек где-то бродил, Бан спал, а Артур Бэртон ел финики, стоя неподалеку. Рыцари отдыхали после утренней битвы.
– Сегодня мы хорошо проучили сарацин, – сказал подошедший к ним Гарольд. Он уже год сражался под Акрой и пережил под ее стенами многое, друзья познакомились с ним вчера. Это был крепкий парень невысокого роста, коренастый и плотный, неповоротливый, зато меткий стрелок.
– Погибло много мусульман, – продолжил он, – но и наших немало.
– Крестоносцы попадают в рай, – сказал Бэртон.
– Истинно так, – перекрестившись, согласился Гарольд.
Повисло молчание, каждый погрузился в свои мысли.
– А я вот думаю, – внезапно промолвил Дик, отложив меч, – сколько людей сегодня убито, и крещеных, и мусульман, а зачем? Мы убиваем именем Господа, но разве этому учил Христос?
– Честно говоря, – согласился с ним Артур, – ты прав, Ричард. И я не уверен, угодны ли крестоносцы Христу, а войны Саладина – Аллаху. И мы, и мусульмане на этой войне по большому счету просто убийцы, которые думают, что знают, ради чего убивать. Но у меня свои причины быть здесь и обагрять меч кровью, так что я, наверное, не ищу спасения и даже не знаю, действительно есть ли Бог… Меня больше интересуют политика и свои личные цели в Святой земле.
– Вы не верите в Бога и в Царствие Небесное? – удивленно переспросил Гарольд. – Впрочем, чему я удивляюсь – вы молоды, не так давно я и сам был таким же. Когда-то и я думал, как вы, Бэртон, и я не был верующим. Но трагические события, крайне тяжелые для меня, заставили меня уверовать. Вот как это случилось…
Вздохнув, Гарольд начал рассказ.
– Вас, Бэртон, интересуют политика и личные счеты, вы злопамятны и тщеславны, не надо смотреть на меня так, считайте, что я пошутил… в общем, политика и личные счеты… У каждого свои грехи, и ваши еще не самые худшие… Послушайте мою историю… Когда-то в Европе у меня были дом, жена и маленькая дочь. Но это не радовало меня в ту пору. Больше всего на свете меня привлекало богатство и игра. Я был алчен до золота, как дьявол до душ. Правдами и неправдами я наживал состояния и был бы очень богат, если бы не проигрывал все в кости. И случилось так, что однажды, то ли спьяну, то ли в запальчивости, я проиграл евреям жену и дочь, и они продали их в рабство. Их продали за мои игорные долги… Когда, проснувшись на следующее утро, я осознал произошедшее, в моей душе все перевернулось. Раскаяние и ярость, смешиваясь с глухим отчаянием, душили меня. Я до полусмерти избил еврея-ростовщика, но легче мне, понятно, не стало. Тогда я был уверен, что Бога действительно нет, раз он мог допустить такое. Я пил, слал проклятия небу и богохульствовал, но вдруг неожиданно понял, что Господь просто не мог больше терпеть совершаемые мною бесчинства и таким образом преподал мне урок, показав мне мои пороки. Осознание совершенных грехов далось мне тяжело, но в этот момент я почувствовал облегчение, я знал, как теперь надо действовать. Я роздал все, что у меня еще оставалось, нищим и каялся у Распятья… Бог милостив, наверное, он простил меня – от евреев я узнал, что семья моя жива и находится в Акре. Я стал крестоносцем и приехал сюда, чтоб спасти их и, в искупление за свои грехи, помочь освобождению Палестины, потому что это угодно Богу. Я жду не дождусь, когда мы сравняем этот проклятый город с землей и мои жена и дочь станут свободны, и Бог, видимо, помогает мне в этом.
