не хочет покидать ее. Действительность — это лишь ширма для фантазий.
Кассандра прикасается кистью к холсту. И вот на него ложится елей уловимое изображение клочка тумана, призрачно поднимающегося над болотами и медленно плывущего в пустоте… Берет новый холст, чтобы продолжить свое видение. На нем туман, разрастаясь, как призрак в саване, оборачивается прекрасным юношей.
— Вернись, мой принц! — шепчет она.
И, будто испугавшись собственного голоса, испытывает возбуждение от наплыва вожделенных чувств и яркого видения.
Сколько раз они встречались во сне! И каждый раз он являлся в серебристом сиянии в новом, белее притягательном облике. Она позволяла ему раздевать себя, целовать все тело, трогать груди, потом чувствовала влажную трепещущую плоть внутри себя… Она снова зардела от стыда. Но разве ее вина, что он стал желанным ночным гостем?
Вдруг вздрагивает, заслышав шаги, оборачивается.
— Что с тобой, дочь моя? — встречает на себе удивленный взгляд отца.
— Ты испугалась?
— Да, отец, — отвечает она, прикрывая руками наброски на холсте.
— Ты вправе обижаться на меня за то, что я в последнее время мало уделяю тебе внимания, — говорит он. — Покажи-ка, что ты тут сотворила?
— Но отец…
— Пожалуйста, — его голос звучит тихо, почти нежно.
Кассандра, пожав плечами, отступает от холста. Колымей смотрит на рисунок и вдруг замирает, как изваяние, пораженный удивительным сходством принца с человеком, чей образ он внушил дочери при гипнозе. На переднем плане картины гарцующий на вороном коне наездник — стройный, атлетичный брюнет с задумчивыми карими глазами и шрамом на верхней губе. Неужели вместе с гипнозом я передал ей свое видение этого образа? Или это яркая телепатическая вспышка помогла ей увидеть то, что никогда не видела? А может быть это еще одна необычная особенность ее внутреннего зрения?
— Поразительно! — воскликнул он, все еще не выходя из состояния растерянности.
— Что тебя так поразило, отец? — ее удивленные глаза настойчиво ожидают ответа.
Но Колымей не говорит ни слова. Он поднимает с земли этюдник в коричневом переплете и лихорадочно перебирает листы со свежими набросками и рисунками. Мраморные дворцы на берегу тихого озера с яхтами на причале… Прелестные аллеи, окаймленные вековыми дубами и буками… Остроконечные портики у главного входа в сказочный дворец изящные в готическом стиле башни… Нарядные лажи в блестящих ярко-красных костюмах с золотом, встречающие конный эскорт… Слуги в красных ливреях, белых шелковых чулках и в напудренных париках… Это — ее мир, втиснутый в тесные рамки этюдника. Картины меняются одна за другой. Неизменным остается только образ ее героя, ее возлюбленного с изумительными глазами, заключающими в себе и нежность, и мужество, и огонь.
— До чего прекрасен волшебный мир, в котором ты живешь вместе с нареченным принцем! — Колымей не отрывает своего взора от картин. — Я знаю, что именно этот образ, сотворенный твоим воображением, является к тебе во снах и наяву и тревожит твое сердце.
Кассанра продолжает изумленно наблюдать за отцом, не понимая, чем вызвано его загадочное поведение. Что-то скрывается за его проницательным взглядом, что-то таинственное, магическое. Она теряется в догадках, задавая себе вопросы: «Что же так поразило отца в картинах? Что скрывается за его повышенным интересом к образу принца?» Она бросает на него робкий взор.
— Мне кажется, что ты что-то утаиваешь от меня…
— Что утаиваю?
— Не знаю, — бубнит она, — но утаиваешь. Ведь это просто наброски.
Ее голубые глаза смотрят на него вопросительно и смущенно, и, чтобы ее успокоить, он с восхищением говорит:
— Прекрасные наброски, дочь моя. Я верил в твои необычные способности, но чтобы Такое… Надо их повесить в холле и коридоре над лестницей, они придадут нашему замку особый колорит.
— Но они пока не закончены.
— Ну и что ж, в незавершенности таится особая прелесть. — Он принуждает себя улыбнуться и спрашивает: — И все это ты рисовала, глядя на наши гнилые болота с корявыми деревьями и кустарниками?
— Конечно, отец… Хотя трудно писать то, что ты никогда не видела.
Отец знает, что Кассандра, как многие цельные натуры, страдает от одиночества и, несмотря ни на что, остается чужой для общества, как верующий для атеистов. И как истинный телепат, он всегда легко угадывал глубину ее молчаливого взгляда, когда она рисовала. И если к наброскам не примешивались мрачные тона, он выражал восхищение плодам ее легко возбудимого воображения.
— Можно исписать тысячи страниц, изображая что-то, но это не даст такого зрительного эффекта, как беглый взгляд на это что-то. В этом существенная разница между писателем и живописцем. Но есть внутреннее зрение: оно движет художником, и он, глядя на самые заурядные вещи, способен отразить то, что рисует его воображение. А оно отличается от реальности тем, что в нем возможно все. Есть и у тебя такой дар. А раз есть, надо им пользоваться… Обязательно надо! — подчеркнул Колымей зная, что Кассандра живет и двигается в безграничном мире образов, что рисование стало для нее навязчивой идеей. — Но без труда ничего не приходит, дочь моя. У мастеров кисти свое преимущество. Как бы писатель не старался изобразить своего героя, все равно у читателя складывается расплывчатый образ, трудно улавливаемый внутренним зрением. Зато раз увидев портрет, созданный художником, ты можешь запомнить его на всю жизнь.
— Отец, но я ведь ничего не видела в этой жизни.
Колымей знал, что земные боги часто бывают жестоки и потому не оставляют смертных в покое. Они дали ему могущество созерцать невидимый мир и влиять на него, но обрекли на затворничество. Даже Кассандру они подбросили ему для испытания. И он оказался бессильным дать ей реальное, а не призрачное счастье.
— Зато Бог дал тебе утонченное, яркое, почти стереографическое воображение. И ты должна раскрыть его перед миром.
Он смотрит на нее, и в его словах Кассандра читает приказ — ты должна.
— Постараюсь, отец — поизносит она твердым голосом.
Она понимает глубокий смысл его слов и всегда следует его наказам.
Ведь он — ее отец. Она впитывает в себя все, что он говорит и советует, считая его своим неоспоримым кумиром.
— Что ты думаешь о своей тайной идее? — вкрадчиво спрашивает Кассандра.
— Не думаю, а чувствую, что мы на грани чего-то важного. Не могу объяснить, пока не проведем сеанс. Просто чувствую. И ты чувствуешь, не так ли?
Кассандра молча кивает. Да, она тоже чувствует. В тоже время она понимает, что отец хочет сказать что-то другое, но по каким-то причинам умалчивает.
— Чувствую я и то, что тебя что-то тревожит, — Колымей решается коснуться больной для Кассандры темы. — Знаю, тебе хочется выбраться из нашего болотного окружения и жить
