так, как живут твои сверстницы.
— Неужели ты думаешь, что я когда-то оставлю тебя? — с укором отвечает она. — Как ты мог допустить такую нелепую мысль? И любить тебя никто не будет так, как люблю я.
Губы Колымея трогает горькая усмешка.
— Когда-то всему приходит конец на этом свете, — признается он, а сам думает: насколько я сильно привязал ее к себе, что теперь даже оттолкнуть не смогу ради ее же блага.
— Говори откровенно, что тебя тревожит? Открой сердце, как это ты делала всегда, и у тебя на душе полегчает.
Ее брови сдвигаются, и некоторое время она кажется погруженной в размышления.
— Тревожит меня то, что ты всегда избегаешь разговора о моей маме, — тихо произносит она. — Почему, скажи, я ничего не знаю о ней? Кто она? Что с ней произошло?
Бедное дитя, думает Колымей, многое она не знает. И никогда не должна узнать. Даже если бы он сам имел хоть какие-нибудь сведения о происхождении Кассандры, вряд ли открылся. Тогда трагедии не избежать, а этого допустить он не мог. Она — целая эпоха в его жизни. Потерять ее — значит обречь себя на тяжелое бремя вечного раскаяния.
— Твоя мать Екатерина Сергеевна была прекрасной женщиной. Красивая, любящая… Она погибла, когда тебе было всего три года.
— Ты любил ее?
— Даже очень, — без заминки ответил он.
— Но почему у тебя даже не сохранилось ее фотографии? Почему?
— Ошибаешься, дочь моя. — Он предвидел этот разговор, он знал, что рано или поздно не избежать естественного интереса Кассандры к своему происхождению. — Фотография всегда при мне. Вот, погляди, — он извлекает из кармана халата снимок и протягивает ей. — Просто не хотелось расстраивать ни тебя, ни себя мрачными воспоминаниями. Этот снимок сделан в начале восьмидесятых, а спустя год она погибла в авиакатастрофе, так и не поднявшись с взлетно-посадочной полосы.
— Это моя мама? — всматриваясь в снимок, спрашивает она дрожащим
голосом.
— Да, Кассандра, твоя мама.
Не моргая, она смотрит на глянцевую бумагу, и слезы скользят по ее щекам. Она несколько раз подносит ее к губам, целует. Ах, вот какая она была, моя бедная мамочка, такая красивая…
Краешком глаз Колымей наблюдает за ней. Она подобна яркому пламени, в котором смешались два цвета — яркое золото волос и небесная голубизна глаз. Как ему было жаль ее в эту минуту, и как жутко от надуманного признания. И в то же время чувствует, что сбросил наконец с себя непосильную ношу — она отягощала его много лет. Возможно, его признание отложится в ее мозгу, даст ей пищу для успокоения и смирения с неизбежностью судьбы.
Долго он занимался воспитанием дочери, вел просторные беседы о природе вещей и естестве микромира, который засасывает человека в фантастический мир. И все-таки боялся. Боялся, что очутившись в реальной действительности, за пределами болотного царства, она обнаружит тягу к другой жизни, скованной пороками — пошлостью, снобизмом, лицемерием, ханжеством, насилием.
— Можно я повешу фотографию у себя в комнате? — прижимая к груди снимок, спрашивает она. — Или сделаю так. Сперва пойду в фотоателье и увеличу портрет. Пусть там немного подретушируют старенькую фотогра-фию.
Огромные влажные глаза Кассандры смотрят на отца долгим невидящим взглядом, поддавшись чувственному восприятию, а он читает ее мысли. Кажется, в ней вместилась целая планета с материками чувств, бурными реками энергии, ветрами странствий, мерцающими звездами надежд, шальными грозами, безмятежными берегами, загадочными тропами любви, бурей и огнем страстей. Нельзя дать погаснуть этому многообразному лику, подчиненному единому закону роста и совершенства.
— Конечно, можно, — он обнимает растроганную дочь и целует ее в лоб.
— Конечно, можно.
— Но ты, отец, так и не сказал мне, чем было вызвано твое смятение, когда рассматривал картины, — все еще находясь под гнетом странного поведения отца, Кассандра вопросительно смотрит на него и ждет ответа.
— Думаю, что твой принц уже в дороге, он спешит сюда, — Колымей хитровато щурит глаза. — Ты веришь мне?
Она замирает в растерянности, и с алых губ слетает глухое восклицание:
— Не может быть!
— Может.
В глубине души она верит словам отца, произнесенным с присущей ему убежденностью.
7
Заведующую рестораном Надежду Ивановну Клязьмину, к счастью, Жан с Вадимом застали на рабочем месте. Это, по мнению Жана, была типичная представительница своей профессии: невысокая бойкая кубышка, обладательница длинного нора, высокого лба, широких скул, маленьких невыразительных глаз и рта с толстыми округлыми губами.
— Чем могу быть полезной? — встретила она гостей мягким дружелюбным голосом.
Показав удостоверение, Жан без всяких предисловий поинтересовался происшествием в минувший понедельник.
— Да, — голова хозяйки качнулась вместе с внушительным торсом, — престижа от этого нашему ресторану не прибавилось. Хотя, сами понимаете, такое могло случиться где угодно. — Потом обратилась к зеленоглазой девушке, сидящей за пишущей машинкой: — Настя, пригласи сюда Вадима Вадимовича, — И пояснила: — Это наш метрдотель, Вадим Вадимович Васин.
— Можно, чтобы она проводила нас к нему? — спросил Жан.
— Пусть будет по-вашему.
В зале посетителей почти не было. Из-за дороговизны обслуживания в последние годы рестораны оказались на грани выживания. Раньше, отметил про себя Жан, приходилось подолгу выстаивать очередь, чтобы занять вожделенные места за столиком. Тогда и музыка встречала, и люди плясали. Теперь же — одно запустение. Но, судя по всему, причуды экономического бума не очень-то ударили по престижу «Зари». Напротив, ресторан процветал: после капитального ремонта стены оделись в декоративные щиты с витражами, эстампами, живописными картинами. Особенно впечатлял банкетный зал, куда следователей привела Настя: он был отделен от общего раздвижными дверями с толстыми рифлеными стеклами. Даже появился причудливой формы бассейн с фонтанами, облицованный темнозеленой стекломозайкой. С потолка свисала гигантская люстра. В глубине — большая глиняная ваза с яркими искусственными, цветами. Одна сторона зала располагала зашторенными кабинами — для интимных встреч. Из невидимых динамиков лилась музыка… Будто здесь готовились к лучшим временам, которые должны вот-вот наступить. Любопытно бы здесь, подумал Жан, попировать с красивой женщиной, предаться благостному спокойствию. Ей здесь наверняка понравится, а женщины могут по достоинству оценивать вкусы мужчин.
Вадим Вадимович оказался статным, высоким, с короткой стрижкой человеком, тяжелой нижней челюстью и двойным подбородком. На вид ему было около пятидесяти. Узнав о цели визита следователей, он широко улыбнулся, как бы предлагая себя к разговору.
— Мне необходимо задать вам несколько вопросов, — сказал Жан, усаживаясь.
Васин сел напротив.
— Пожалуйста.
. — Я должен получить от вас некоторую дополнительную информацию по поводу отравления одного из ваших посетителей.
— Что ж, с удовольствием. Это было в понедельник в седьмом часу вечера именно здесь, в банкетном зале, — он указал на пустующий в углу зала
