нет?
— Даже если нет! — резко произнес Павел. — Не можем же мы с пустыми руками вернуться? Нас ждут, на нас надеются, а мы… — Он понимал: зря горячится, слова его остаются лишь словами, и начинал злиться на самого себя за то, что не может предложить ничего конкретного. А ведь именно он, командир, должен решить, как действовать дальше, от него в первую очередь зависит успех дела.
«Где же выход? — размышлял Павел. — Может, ниже по течению взять? А может, — выше? Сам дьявол не разберет, где тут брод и есть ли он вообще. Когда за «языком» идешь, за «передок» — там дело конкретное, хоть и опасное, а порой и жизни стоит… А здесь черт знает что! И какой только работенки война не подкидывает нашему брату-разведчику… Но нельзя же сидеть целыми днями, ждать у моря погоды. В самом деле, сколько уж рыскаем без толку, пора бы и честь знать— в полку небось заждались…»
— Вот что, — сказал он Соколову, — бери половину людей и леском иди вниз по реке, а я с остальными — вверх. С таким расчетом, чтобы через пару часов сюда вернуться. Может, что и высмотрим, только не удаляйся: брод нужен здесь, неподалеку.
Группы разошлись в разные стороны вдоль берега, скрываясь в редколесье. Все так же безмолвной и пустынной оставалась река, ничто не нарушало покой ее берегов и, казалось, на многие километры вокруг нет ни единой живой души.
Когда Павел Дубинда со своими ребятами вернулся на прежнее место, так ничего и не обнаружив, группа Соколова уже поджидала их. Рядом с разведчиками сидел седобородый старик. Он внимательно смотрел на Павла, видимо, сразу угадав в нем командира, но в глазах у него не было страха.
— Это старый поляк, — доложил Соколов. — Мы встретили его километрах в двух ниже по реке.
— Откуда он? — спросил Павел, внимательно приглядываясь к старику. — Как сюда попал?
— Расспроси сам. Нам он уже все рассказал — пусть теперь расскажет тебе. Убедимся еще раз…
— Кто вы? — спросил Павел, глядя старику в лицо. Хорошее лицо: твердый взгляд, уверенность и решительность в чистых, выцветших от долгой жизни глазах. — Сидите, сидите, — остановил он, видя что тот стал подниматься.
— Я — поляк, — на ломаном русском языке ответил старик, делая ударение на первом слоге. — Я плохо говорю по-вашему, но я хорошо думаю по-вашему. Я — крестьянин.
— С того берега?
— Да, да, с того. Там фашисты издеваются над нами. — Старик поднялся, сжал маленькие, сухие кулачки. — Они обесчестили мою единственную дочь. Но у меня нет сил отомстить.
— Ничего, батя, успокойся, — сказал Павел, тронув его за слабое плечо. — Мы рассчитаемся за твою дочь, у нас сил хватит.
— О-о, товарищ, товарищ! — с благодарностью произнес старик, прижимая руки к груди. — Я не мог отомстить им, я бежал сюда, к вам. Я их ненавижу!
— Понимаю, батя, понимаю. Ну, а скажи: брод здесь поблизости есть?
— Есть, есть, — закивал головой старик. — Но это немного ниже. Я охотно покажу вам.
У Павла отлегло от сердца: значит, брод все-таки есть и не напрасно они торчали и мерзли здесь, а главное, задание взвод выполнит, и полк в скором времени может начать форсирование реки. Но он все же пока сомневался в том, что все так неожиданно и благополучно складывается, наконец, с бродом, ибо знал, насколько переменчиво на войне счастье. Вдруг этот старый поляк напутал что-нибудь, ведь ему так много лет, за семьдесят, наверно, а в таком возрасте можно ожидать от человека что угодно.
Но старик вел их уверенно, рассказывая по пути о зверствах фашистов, о горе, которое уже столько лет бродит по его родной земле.
— Это же не люди, это палачи, изверги! — часто восклицал он и грозил своим маленьким кулаком на тот берег, слал проклятья гитлеровцам.
Разведчики его успокаивали, уверяя, что в самом скором времени, как только переправятся на тот берег Западного Буга, отомстят за его дочь и за него самого. Старик ненадолго успокаивался, потом опять начинал грозить, и глаза его при этом гневно сверкали: он жаждал расплаты.
Наконец группа остановилась в густых зарослях кустарника, метрах в пятидесяти от воды, и старик сказал:
— Это здесь, товарищ!
Река в этом месте была значительно уже, но все же слишком широка для того, чтобы поверить, что ее можно перейти вброд до самого противоположного берега.
— Глубоко здесь, батя? — спросил Павел, с сомнением оглядывая свинцовую поверхность.
— Лето было нынче прохладное, солнце мало отпило воды из реки. До самого подбородка достанет, — ответил старик. — Есть еще один брод, но он намного ниже. До него километров восемь.
— Нет, нет, промеряем здесь.
— Вы что же, собираетесь на тот берег? — подивился старик, видя что бойцы начинают приготовления. — Там, с той стороны брода, немцы. Они охраняют это место.
— Посмотрим, — неопределенно отозвался Павел. — А много немцев?
— Их везде, как саранчи…
— А все-таки?
— Знаю, что есть, а сколько — не знаю. Я перебирался на этот берег дальним бродом, там тихо пока. — Старик искренне огорчился. — Вот беда. Знать бы, что вас встречу, приглядел бы и за этим бродом.
— Ладно, батя, не расстраивайся. И на том спасибо. — Павел оглядел ребят повеселевшим взглядом. — Ну, хлопцы, купнемся еще разок в Западном Буге и восвояси. Заждались нас в полку.
Как только стемнело, первая четверка — Борис Соколов, Александр Просолов, Николай Яцкевич во главе с Павлом Дубиндой — вошла, раздевшись, в воду. Остальные затаились на берегу, готовые в любую минуту прикрыть их автоматным огнем. С ними остался и старик, рассказавший Павлу перед уходом, как надо двигаться по реке, нащупывать брод, — не напрямую, а чуть наискосок, забирать малость против течения. «А то можно и в омут угодить — не выберешься, — заключил старик на прощание. — Ну, с богом, сынки…»
Дно оказалось под ногами надежное — твердый грунт, без всяких ям и расщелин, пологий спуск к середине реки. Вода к ночи была не очень холодной, можно терпеть, и луны не видать за облаками — так ловко все складывалось, что Павел и верил и не верил в удачу. Они шли фронтом, метрах в трех друг от друга, прощупывая вагами дно, боясь нечаянно тронуть сторожкую тишину, которую нарушали лишь едва слышимые всплески воды — точно рыба играла перед ночным покоем.
Изредка со стороны вражеских позиций взлетали ракеты. И тогда разведчики уходили, насколько возможно, под воду, затаившись, пережидали, когда они погаснут, чтобы опять неслышно и невидимо тронуться дальше.
Старый поляк оказался прав: на самом глубоком месте вода доходила Павлу
