и моя сноха. Как бы ты ни отпиралась, теперь ты при нашей семье, милая. — По какой бумажке?! — Вот этой, — сладко улыбнувшись, Гизелия помахала документом. — Марибелла Гутини, жена Альдо Гутини, в девичестве Бутоли, дочь Рокко и Гизелии Бутоли. — Это фальшивка, любой человек с глубоким взглядом ее распознает.
Гизелия широко улыбнулась и поднесла документ мне поближе. Я взглянула глубоким зрением и опешила — бумага была настоящей. Гизелла не стала отмечать в документе дочери, что та умерла, и предлагает мне жить с Альдо как Мирабелла. Какая потрясающая наглость! Прочитав описание внешности, я вернула улыбку: — У меня волосы светлее, и глаза не коричневые, а охра. — Пф... мы люди сельские, простые, мы и слов таких не знаем — охра. Коричневые это. Так что, Белла, собирайся, поедешь с ребенком и мужем на хутор жить. Я первое время помогу вам освоиться, а потом уже принимай хозяйство. Тебе ребенка растить, а с мужиком сама как-нибудь управишься, чай, не впервой. У меня тут, в селе, дела есть, — и по ее быстрому взгляду на пекаря я поняла, какие у нее дела.
Ах вы мерзавцы! Вот, значит, в чем дело — вдова решила сделать внука моей заботой, а сама к пекарю хозяйкой.
Я встала из-за стола, выпрямилась, сложила руки на груди и ответила: — Нет. — Что ты говоришь такое, девочка? — Я говорю нет. Просто нет. Господин Рогалио, было приятно работать с вами, попрошу расчета. Я соберу вещи, и когда я спущусь, будьте добры приготовить мне нужную сумму. Я переезжаю на постоялый двор.
С этими словами я поднялась на чердак. Одежду я решила взять всю — мало ли, пригодится. Тючок мой заметно потяжелел, но выкинуть всегда можно. Или продать. Или обменять. Я перекинула узел через плечо, в другую руку взяла связанные вместе сапоги, на пояс повесила кошель, документ — за корсаж сарафана. Прощай, Белла-булочница. И спустилась вниз.
В пекарне гомонили, а на улице собралось немало народу. Прямо у входа стояла телега с поклажей.
Едва я ступила на первый этаж, как вещи вырвали у меня из рук, а сами руки схватили два бугая. Не успела я пискнуть, как меня вывели на улицу, где у подводы ждала Гизелия. Ее мрачный зять со следами свежих возлияний на лице держал за руку трехлетнего мальчика. Вокруг с нарисованным на лицах острым любопытством толпились селяне.
— Ну что, доченька, поехали. — Вы белены объелись? Я вам никакая не доченька, и никуда я не поеду.
Гизелла подошла поближе, и как я ни дергалась в руках "охранников", ловко подцепила мой документ, извлекла его у меня из-под одежды и передала старосте. — Припрячь, авось для чего еще пригодится. Ну, люди добрые, грузимся и едем.
Меня повели к подводе и попытались на нее усадить. Некий мутный мужичок мялся рядом с веревкой.
Две дюжины селян собрались вокруг и с интересом наблюдали за представлением. Я не прочла на их лицах ни сочувствия, ни понимания. Нет, такие еще и помогут Гизелии, чтоб потом обсуждать вечерам, как пришлую девку заморочили и к Альдо отправили.
— Вот и сладилось, вот и ладненько, — приговаривала старая Марселина, пока я брыкалась, пытаясь вырваться из железного захвата двух дюжих молодцев. — Староста наш кому надо покажет, что Белла — жена мужняя. На хутор, значит, свезем, там устроитесь. Ты, Гизелия, бумажки-то ее спрячь, да и одежу хорошую с сапогами под замок. Босой да в рванье на огороде работать можно, а через лес не продраться. Дорожка-то там заросла, вам последнюю версту пехом придется. — Платья ее городские перешьем на обновы мальцу, — решила "моя матушка".
Я уйду и босой, и в рванье. Все равно уйду. Я уже представляла, как наматываю на ступни тряпье, чтоб пройти по зарослям, как ночую под кустом, благо, ночи уже совсем теплые, не замерзну. Документов было жаль, но главное добраться до города, а там пусть посылают письмо в Тарман и восстанавливают документ. Не пропаду! Не замужем на хуторе за этим... Меня передернуло.
Жена старосты обнимала тюк с одеждой, будто не желала с ним расставаться. Белобрысая баба подцепила за торчащий носик туфельку и выудила ее из-под узла. — Гизелька, а уступи мне обувку. Хороша! — Вы, ворье! Оставьте мои вещи в покое! — не выдержала я. — Милая, это теперь не твои вещи, это мои вещи, — сладко улыбнулась Гизелия. — Ты теперь наша семья, у нас в семье все общее, а я старшая буду. Так-то.
Я с тоской смотрела на бревенчатые дома. Если б у меня быть хоть чуть огненной магии... Проклятое деревенское зодчество, столько дерева, а металла не вижу. У-у! Уйду. Все равно уйду. Хоть бы и по темноте, но уйду.
— Р-р-разойдись! Что происходит?
Перед пекарней остановился небольшой гвардейцев под началом капитана средних лет с истинно военной посадкой головы и разворотом плеч. — Дела наши сельские, обыкновенные, — запела Гизелия. — Мою непутевую дочь на хутор отправляем. А то ишь, дитю родила да забросила. И дитю, и дом, все на меня, — Гизелия всхлипнула и утерла глаз уголком передника. — Я не ее дочь! и это не мой ребенок! и муж не мой! Прикажите им меня отпустить, господин капитан.
Я могу идти по лесу в намотках, то есть, могу попробовать, но очень не хочется. Поэтому я смотрела на капитана с такой надеждой, что даже камень бы усовестился. Но капитан был крепче. — У вас есть документы на эту женщину? — Вот, пжалте, — Гизелия протянула капитану бумагу умершей дочери. Капитан внимательно присмотрелся. Гизелия затараторила: — волосы на солнце повыгорели, работаем-та в огороде все, а с глазками писарь напутал, видать. Она это, не сомневайтесь. — Это не мой документ! Мой она спрятала! — Видите, господин капитан, как она не хочет с мужем-та жить, дитю бросила, а сама... ох, даже и не знаю, где она вечера проводит, непутевая моя. Но я ее не брошу, нет, я ж мать. Пропадет она без меня, как пить дать пропадет.
Капитан внимательно смотрел на Гизелию, на меня, и на Гизелию вновь. Из вдовы получилась бы прекрасная актриса. Какие полные горечи взгляды она на меня кидала, как качала головой! Я бы поаплодировала, если б меня отпустили. Нет, вру. Я б сбежала.
Капитан смерил меня с ног до головы внимательным взглядом и внезапно сказал:
