Утром ветер стих, но зыбь сильная, боковая. Переносится легко, можно даже курить Погода разгуливается горизонт чист временами светит солнце. Море синее-синее, собственно, это уже не море, это Атлантика. И волна атлантическая, океанская — пологая, длинная, редкая Сперва кажется, что она небольшая, и только когда наше судно задирает нос и валится на бок при встрече с ней, понимаешь, что это такое.
Эту волну видно сверху по тени У неё спокойная светлая впадина и тревожная, волнующая тёмная вершина, но её мощи не чувствуешь. Она, как бомба, которая ещё не взорвалась.
Часов в одиннадцать музыка по радио внезапно оборвалась. По всему судну резко и протяжно залился звонок. По палубе бежала на нос, стуча сапогами, кучка матросов, за ними штурман. Радио ожило:
— Всем, всем! Учебная пожарная тревога! Учебная пожарная тревога! Горит камбуз. Всему экипажу и пассажирам надеть спасательные нагрудные жилеты. Пассажирам не выходить из кают.
Через несколько минут новый звонок и сообщение:
— Учебная шлюпочная тревога. Всему экипажу, кроме вахты, и всем пассажирам немедленно подняться к своим шлюпкам.
Теперь мы знаем, что делать дальше. Стоять у стенки и не мешать спуску шлюпки номер три. Это наша шлюпка. А затем в шлюпку — и грести. Оказалось, она с винтом и ручным приводом, даёт четыре узла. Выяснили попутно, что с нами в шлюпке наш ресторатор, так что ящиком коньяка мы на худой конец обеспечены.
Ночью по правому борту заметили светлую дугу, поднимавшуюся над горизонтом. Размерами и формой она была похожа на радугу. На траверзе левого борта, на той же высоте, была луна, поэтому мы назвали явление лунной радугой. Когда луна скрылась за тучами, радуга осталась. Через некоторое время часть радуги заволокли тучи. Погода сырая, на лицо и палубу садятся мелкие капельки, хотя тумана и нет.
День девятый. Идём по-прежнему на юг Вчера передвинули часы ещё на час, теперь время Гринвича. Шторма нет и в помине, океан спокоен, поверхность его совершенно гладкая. Правда, океан «дышит», причём так, что с непривычки в Балтийском море от такого «дыхания» мы все лежали бы. Бортовая качка. Однако все уже чувствуют себя хорошо, все, кроме нашего единственного на борту Героя Советского Союза, лётчика. Он уже два дня не встаёт.
В ресторане продолжают запивать скатерти. Первый раз мы столкнулись с этим перед Бискайским заливом. Качало сильно. Приходим обедать — на скатерти под каждой тарелкой — лужа. Оказывается, это сделано для того, чтобы нижняя тарелка, на которую ставится тарелка с супом, не скользила при качке.
Сегодня я сделал первое сообщение радиогазеты, выступал с обзором ближайшего пути. А профессор Ружницкий, польский геолог рассказывал о своих путешествиях. Он объездил почти весь мир: был на Шпицбергене и в Лаосе, в Японии и в Испании, в Монголии и во Франции.
— Я люблю путешествовать, — говорит он. — Только вдали от дома начинаешь узнавать свою родину, что в ней хорошо, что плохо, и особенно начинаешь любить свою страну.
Впереди Дакар
День десятый. Сегодня мы уже отдыхаем. Утром было ещё прохладно. Делали разминку в ковбойках и замёрзли, но чувствовали, что день будет прекрасный, первый день плавания, когда над нами только чистое бледное небо. На горизонте из-за редких чёрных облачков встаёт солнце, которое ещё не в силах потушить яркие звезды. Сегодня солнце ни разу не покинуло нас, как бы компенсируя своё долгое отсутствие. Ведь мы видим его со дня отплытия первый раз. Ещё вчера оно лишь баловалось с нами, проглядывая сквозь тучи. Капитан и вахтенный десятки раз выскакивали на мостик с секстантом в одной руке и часами в другой и уходили ни с чем, ругая неуловимое солнце. А сегодня его так много, что нельзя выйти на палубу без очков.
Блестящий штилевой океан, сверкающая, добела начищенная палуба. Все свободные от вахты здесь. Правда, несмотря на солнце, ещё не жарко. Но и это придёт Позавчера ходили в пальто, вчера в пиджаках, сегодня в ковбойках, завтра выйдем и без них. День и ночь считает лаг мили и мили. Машина выжимает всё, что можно, судно проходит четыреста миль в сутки. Это примерно семьсот километров!
Во время чая кто-то крикнул:
— Ребята, Канары!
Справа прямо из моря по правому борту поднималась громадная синеватая туча с резкими, изрезанными сверху краями и почти незаметная, прозрачная в том месте, где она уходила за горизонт. Да ведь это земля — далёкая, чужая, гористая. Она протянулась справа, заняв почти половину горизонта, и исчезала в сиреневой дымке и облаках уже настоящих. Все члены экспедиции, весь экипаж у борта. Трещат киноаппараты, в причудливых позах изогнулись фотографы. Неведомая, чужая земля, тяжёлая громада на ослепительной глади океана манит, будит воображение.
Откуда-то появились дельфины и стали нырять у борта, но нам не до них. Невольно вспоминаешь тех, кто на утлых судёнышках, иногда через многие месяцы плавания вдруг обнаруживал перед собой это чудесное видение и шёл к манящей земле. Что бы ни встретило их там, за такие минуты можно отдать многое.
Через некоторое время мы подошли к островам ближе, и в золоте заходящего солнца показалась острая вершина вулкана Теиде, возвышающегося на самом большом острове архипелага — Тенерифе. Слева виднелся другой остров — Гран-Канария. Мы идём проливом между ними.
Вечером жизнь перемещается на палубы. Начинаются танцы. Вот радио смолкло. Играет на аккордеоне один из сотрудников экспедиции, начались песни — «Раскинулось море…», «Далеко — далеко родная земля», «Мы, свой поки нув дом, в далёкий путь идём… Чужое море плещет за кормой…»
День одиннадцатый. Пересекли Северный тропик. Пройдена за сутки 421 миля. До Дакара осталась 381 миля Ветер — три балла, волнение — два балла, температура воздуха плюс 18 градусов, воды — плюс 23 градуса.
По-прежнему ослепительное солнце, с которым по блеску соперничает океан. Не жарко, сильный ветер от хода судна однако все, у кого есть время, — на палубе. Идёт интенсивная подготовка к Новому году. На палубе уже стоит ёлка, и электрики подвели к ней свет. Наша ёлочка многое перенесла и немножко «не в форме». Её трепали ветры, заливал солёной волной Бискай, последние дни жжёт солнце. И тем не менее она нам очень мила. Ни за одной ёлкой так, пожалуй, не ухаживали. Её посадили в землю, специально для этого взятую из Риги, каждый день поливали. Утро начиналось с того, что ёлку осматривали — сперва сам капитан-наставник, затем капитан, старший помощник капитана, потом боцман, который лично обрезал начавшие осыпаться веточки. В шторм матросы, как муравьи, суетились около ёлки, стараясь укрыть её от ветра и брызг.
