Читаем без скачивания Поведение - Константин Крылов

Отдельной проблемой является совмещение пользы и справедливости. Как уже было сказано, полезное — не обязательно справедливо, а справедливость сама по себе не связана с пользой.

Более того, простейшие формы пользы и справедливости просто отрицают друг друга. Нет ничего более справедливого (и менее полезного), чем большое кладбище. Но предельное пожелание добра ("пусть все будет, как ты хочешь"), если бы оно осуществилось, привело бы к крайней несправедливости (в конце концов, Нерон и Калигула именно "делали что хотели", и не следует думать, что другие на их месте не захотели бы чего-то подобного).

Тем не менее существует ценность, некоторым образом сводящая вместе пользу и справедливость. Интересно, что она не похожа ни на ту, ни на другую. Это идея превосходства, доминирующая в сфере властных отношений.

Ее двойственная природа тесно связана с двойственной природой власти — как обладания тем, частью чего является сам обладающий, то есть отношения PS. Если справедливость — ценность общественная, а польза — индивидуалистическая, то превосходство некоторым образом является и тем, и другим. Вспомним определение справедливости — "пусть всем будет одинаково", и определение пользы (или добра) — "пусть мне (или кому-то) будет лучше".

Превосходство можно определить так: "пусть мне (или кому-то) будет лучше, чем всем остальным", что обычно звучит как "Я лучше (сильнее, могущественней, значительней) других".

Это определение, опять-таки, бессодержательно. Здесь ничего не говорится о том, что такое "лучше".[24]

Несовместимость справедливости и превосходства всегда волновала людей, пытающихся прийти к какой-то непротиворечивой жизненной позиции. При более-менее последовательном рассмотрении вопроса каждый раз получалось, что желание превосходства нелепо и бессмысленно, если мерять это желание критериями пользы или справедливости. На этом месте возникали целые философские системы и научные теории, сочинялись гипотезы об "инстинкте власти", о "воле к власти", якобы врожденной для человека и вообще для всех живых существ. Лев Гумилев в своих книгах называл то же самое явление «пассионарностью» и определял его как нечто противоположное "здоровым инстинктам" человека, в том числе и инстинкту выживания. Задолго до этого Ницше различал "волю к жизни", основанную на инстинкте самосохранения, и "волю к власти", которая (и только она одна!) может подвигать на действия против этого инстинкта.

Идея превосходства наиболее сильно выражает самую суть силы, соединяющей людей. Это и неудивительно, поскольку именно властные отношения и властное поведение реализует в себе обе компоненты этой силы (P S). Тут она проявляется наиболее отчетливо. "Руководитель прежде всего объединяет людей вокруг себя", говорят о властном поведении. Но это и значит, что в его распоряжении оказывается какое-то количество силы, соединяющей людей вместе, сколько-то энергии, обычно рассеянной в обществе. Это обычно вызывается тем, что в самом обществе этой силы остается меньше. Великие вожди и императоры обычно возникают в эпохи общественного хаоса и беспорядка, когда сила, соединявшая людей в общество, казалось бы, ослабевает. Но на самом деле она никуда исчезнуть не может — она просто переходит в свободное состояние, и ей оказывается возможным завладеть. Желание иметь власть — это желание иметь эту силу в своем распоряжении, больше ничего. Это и есть превосходство. В пределе можно пожелать превосходства не над какими-то конкретными людьми, а над обществом в целом.

Превосходство — такая же бессодержательная идея, как и первые две. В ней нет никаких указаний на то, каким образом и во имя чего один человек стремится возвыситься над всеми остальными, зачем он пытается объединить их и куда он их поведет. Конкретные виды превосходства в разных культурах различаются особенно сильно.

* Кстати, это «лучше», как правило, не похоже на «лучше» с точки зрения пользы. Очень часто оно выглядит как «хуже». Для того, чтобы добиться превосходства над другими, люди пускаются в такие предприятия, на которые ни за что бы не согласились, желай они себе пользы (и только ее). Жизнь человека, стремящегося к превосходству, тяжела, и чем большего он достиг, тем, как правило, тяжелее эта жизнь.

Одной из традиционных проблем, связанных с человеческим поведением, является "проблема благотворительности". Легко объяснить прагматическими причинами склонность человека к причинению вреда ближнему (просто во многих ситуациях это приносит пользу тому, кто это делает: отнять хлеб у голодного, чтобы съесть его самому). Труднее объяснить не столь уж редкие случаи прямо противоположного поведения (отдать свой хлеб голодному), особенно если благодарности ждать не приходится.

Тем не менее существует одна веская причина для благотворительности, а именно — достижение и демонстрация собственного превосходства. В этом смысле индейский потлач — чистое выражение такого добра-превосходства, когда раздаваемые материальные блага «впрямую» меняются на престиж.

Наконец, есть и нечто противоположное идее превосходства. Это идея свободы, возникающая в сфере культуры. Она возникает из соответствующего поведения людей и сводится к идее независимости от отношений участия, собственности и особенно власти.

Общественные отношения возможны только в том случае, если существуют люди, вступающие в них. Поэтому само существование участников общественных отношений тоже можно определить как особую ценность.

Следует заметить, что жизнь является такой же общественной ценностью, как и все остальные, точнее говоря — их условием. Жизнь как ценность не следует смешивать с "инстинктом самосохранения", и тем более сводить первое к последнему. Не является она и предельной ценностью, "по определению" более ценной, чем все остальные. Люди могут жертвовать своей (и тем более чужой) жизнью ради реализации какой-то другой ценности.

Других ценностей, связанных с поведением людей в обществе, не существует. Разумеется, такие понятия, как истина, красота, и т. п., тоже можно называть ценностями, поскольку они являются нормативными объектами. Но это не социальные ценности; они не могут рассматриваться все вместе.

Все четыре основные ценности имеют дочеловеческое происхождение. Они порождены обществом, а не людьми — а подобие общества существует уже у стайных животных.

Это не значит, что у собаки или крысы имеется какое-то понятие, скажем, о справедливости (или какой-либо иной ценности), но они иногда демонстрируют поведение, которое можно считать справедливым, причем с полным на то основанием. Волк, таскающий еду своей волчице, вместо того, чтобы съесть ее самому, делает ей добро. Что он при этом думает и думает ли он вообще, здесь не существенно. Тот же самый волк, дерущийся с другим волком, не будет убивать соперника после того, как тот поджал хвост. Убивать того, кто сдался и отступил, несправедливо. Что касается стремления к превосходству, тут, наверное, не надо даже приводить примеров. Большая часть времени, свободного от поисков пищи, у животных уходит на то, чтобы установить, как это называют зоологи, "порядок клевания".[25] Столь же очевидно и стремление к независимости (свободе) — достаточно попробовать запереть дикого зверя в клетку, чтобы в этом убедиться.

Иерархия ценностей и отношения сфер поведения у животных заданы биологически и зависят от видовой принадлежности. Хорошим примером может служить «кошачье» и «собачье» поведение. Все кошачьи — более или менее индивидуалисты, собачьи могут образовывать огромные стаи с очень сложной иерархией внутри них. Нельзя же сказать, будто тигр сознательно «исповедует» какие-то «ценности». Он ведет себя определенным образом, не думая о том, как называются его действия. Тем не менее его поведение вполне укладывается в определенную классификацию, ту же самую, в которую укладывается и поведение человека.

Все пять ценностей пытаются реализоваться в одном обществе. На практике между ними всегда есть трения, поскольку достичь реализации всех ценностей сразу обычно бывает затруднительно.