Читаем без скачивания Прекрасный принц - Ян Гелин

По данному разделу обвинения от Прекрасного Принца не удалось добиться ни звука. Его водрузили на стол, после чего защитник обратился к нему с рядом вопросов. При все возрастающем раздражении спрашивающего, суда и публики Прекрасный Принц хранил упорное молчание, за что и сочтен был наглецом.

Защитник:

— Отвечайте! Никакого ответа.

— Отвечайте же. Вы что, немой, так тогда и скажите. И все в том же роде. Те из публики, кому поначалу

казалось, что защитник взял излишне резкий и агрессивный тон, постепенно прониклись к нему сочувствием, и все сердца отвратились от Прекрасного Принца. Кстати, реакция окружающих весьма напоминала ту общественную реакцию, в результате которой он и очутился в зале суда. Точно так же, как людям противно видеть, когда одноногие хлещут водку или однорукие заигрывают с девушками, точно так же им делается противно, когда немые или ограниченные вообще в средствах самовыражения индивиды затевают судебные процессы. Никто из публики не отдавал себе полностью отчета, что их шокирует именно наглая попытка Прекрасного Принца затеять процесс, а все думали, что возмущаются его наглым молчанием, и недвусмысленно отвернулись от него.

Перешли к разделу, касающемуся пребывания Прекрасного Принца с глазу на глаз с неким человеком в некоем помещении полицейского участка.

Выслушали показания репортера, в ходе которых он значительно превысил свои полномочия и начал излагать собственную точку зрения на дело, вместо того чтобы отвечать на вопросы, чем навлек на себя недовольство суда, получил замечание от судьи и после хитроумного перекрестного допроса со стороны защиты, из которого стало понятно, что заявление на имя канцлера — его рук дело, обвинен был защитником в нелояльности и пристрастности. Начало не слишком удачное, но одно, по крайней мере, было ясно: вопли он слышал.

Показание это сопоставили с показаниями тех полицейских, которые находились в это время в приемной. Все они чистосердечно признались, что действительно что-то похожее на вопли они слышали. Отчего не вмешались? Как сказал один из них: так ведь по голосу было слышно, что это кто-то посторонний.

Может, стоило бы все-таки проверить, в чем дело. А зачем, им же было известно, что там находится их человек, он в случае надобности мог бы и проверить.

Было ли им известно, что там Прекрасный Принц? Нет, никакого Прекрасного Принца там не было. Что-то такое туда втащили, но что или кого, они не знают. С виду похоже на узел, и кто его знает, может, этот самый Прекрасный Принц просто склонен к умышленному членовредительству. И вообще, откуда им было знать, что это именно вопли о помощи, а не вопли наслаждения, — кроме того, их вполне можно было спутать с криком слона или гиппопотама.

Хотят ли они этим сказать, что в помещении мог находиться какой-нибудь сбежавший слон или гиппопотам? Присутствовавшие в зале улыбнулись фривольному тону судьи, а свидетель тут же сориентировался и заявил, что, мол, бог его знает, на свете всякое бывает.

В таком духе оно и шло, и продолжалось что-то около года. Не то чтобы изо дня в день, но если считать перерывы на обед, на экспертизы и доследования, то в общей сложности набежало энное число дней, составивших примерно названный срок.

Как хорошо, когда суд тщательно ведет протоколы. Привлеченные по делу лица давно успели бы и забыть, зачем они здесь, но им о том скрупулезно и во всеуслышание напоминалось в начале каждого судебного заседания.

После чего шла подробнейшая информация, что именно сказал такой-то и такой-то из них в связи с тем-то и тем-то.

Чуть ли не скорбно прозвучал глас правосудия, так заключившего вынесенное им определение: на основании рассмотренного суд не считает доказанным, что Прекрасный Принц указанным им образом и посредством указанного лица подвергся нанесению телесных повреждений, могущему быть квалифицированным как истязание или пытка.

Не оставлена была без внимания легкая запинка на слове «не», что произвело колоссальный эффект и свидетельствовало, что в глубине души сострадательное правосудие все же колебалось.

Прекрасного Принца такой итог вполне устраивал. Если б дошло до вынесения приговора, последовало бы его обжалование, и все повторилось бы сначала. Теперь же только от него зависело, подать на обжалование или нет. Все было в его руках, которых уже не было, и поскольку подавать было нечем, он махнул на это дело рукой, опять же несуществующей.

А, кроме того, ему хотелось уйти на покой, хотелось, наконец, почувствовать себя вольным человеком. К концу же процесса он получил уведомление, что суд по рассмотрению страховых дел, в который он обжаловал вынесенное не в его пользу решение Страховой кассы, счел его трудоспособность столь ограниченной, что присудил ему третью часть досрочной пенсии, из которой, однако, должно было вычитаться, во-первых, то, что он сам еще способен был заработать, во-вторых же, то, что он мог получить в качестве возмещения ущерба от кого-то другого. Следовательно, если б он получил сейчас что-нибудь от того человека из полиции, он лишился бы своей пенсии. А пенсию как-никак иметь желательно, ведь ты ее заработал. Хоть это и не относилось к Прекрасному Принцу, который в течение долгого ряда лет самым безответственным по отношению к обществу образом избегал способствовать своему собственному обеспечению.

И когда адвокат скатил его с лестницы на улицу, где сияло солнышко, он с наслаждением подставил лицо ласковым лучам и, подобно кругленькому сказочному колобку, покатил себе дальше, навстречу широкому божьему миру.

И зажил себе Прекрасный П. в довольстве и покое. Никто не обращал на него внимания, что, возможно, и к лучшему, ибо и внимание бывает в тягость. (Как это ему теоретически представлялось, поскольку он не имел случая испытать это на собственном опыте, а вычитал в одной из газет, попадавшихся ему иногда под колеса.)

Время шло, годы шли. Прекрасный Принц увядал, что повлекло за собой некоторое усыхание его тела. Оно стало в результате меньше в объеме, зато более гармонично по форме. В сущности, он стал удивительно походить на ежа, только ежа более крупного, чем распространенная в этой стране разновидность. Время от времени добрые люди выставляли ему на крылечко молоко, а когда ему случалось в сумерки переезжать дорогу, машины тормозили с таким визгом, какой редко услышишь, когда речь идет о человеческой жизни.

Но, в общем, сходство с ежом не так уж было и выгодно, ведь обитал-то он в городе, где ежи непривычны людям и не вызывают у них столь сентиментальных чувств, как в районах загородных вилл или же туристских кемпингов.

К тому же и на глаза он попадался не часто. Он заметил, что, пробираясь по тротуару, пугает малых детей, на городских же мостовых безопасность ежам не гарантировалась. Поэтому он предпочитал держаться сточных канав.

И вот однажды, пробираясь так-то по канаве, он подхвачен был одной из городских уборочных машин, которые, подметая, всасывая, перемешивая и прессуя, очищают таким образом улицы от сора и грязи. Итак, он подвергся последовательно всем названным процессам и обнаружен был только на свалке, куда был выдавлен в спрессованном виде вместе с прочими нечистотами через отверстие агрегата, называемого в просторечии «колбасницей».

Его, пожалуй, и вовсе бы не обнаружили, если бы не кровь, выдавленная прессом на поверхность его шерсти. В общем, его срочно доставили в больницу. Теперь на Прекрасного П. смотрели несколько по-иному. Ведь он умудрился дожить до весьма преклонных лет. Одни ссылались на него как на пример поразительной жизнеспособности нации. Другие приводили его в пример, когда требовалось ответить на вопрос, как государство заботится о своих инвалидах. И те и другие из соображений чисто патриотических были заинтересованы в том, чтобы он вышел живым из пустячного столкновения с уборочной машиной, и потому он был срочно доставлен в больницу.

Благодаря прессу он оказался до некоторой степени сдавленным. Голова ушла в плечи, чтобы не сказать, в ребра. В результате гладкая половина лица оказалась частично прикрыта волосатой кожей груди. С точки зрения эстетической, гармонии получалось не больше, чем прежде, и решено было отделить от груди этот участок кожи и «надеть» его на неприлично до тех пор голую и в своей оголенности несколько вызывающе нахальную половину лица. В результате создавалась полнейшая иллюзия однородности. Правда, один раз они уже проглядели, что подсадили ему на глаз целый лес, каковую ошибку благополучно повторили, но, с другой стороны, зачем, спрашивается, ему теперь глаза. К тому же глаза у него были, хоть и под кожей. Глаза, в общем-то, имелись, так что никакой, по сути, ошибки допущено не было.