Марья вспомнила, что в подземелье, где они с Мишей искали книги Ивана Грозного, водилось множество тонконогих пауков и мокриц. Они действительно разбегались при их приближении. Только непонятно, от царского посоха, усыпанного алмазами, или от пламени свечи. Но она, конечно, ни словом не упомянула о путешествии по подземным кремлевским ходам.
Дядя Иван не поленился сходить за книгой, именуемой «Прохладный вертоград», и прочитал вслух, что алмаз своей крепостью до того крепок и тверд, что в огне не сгорит и иными вещами не может вредиться, но точню его твердость мягчится тем, что его кладут в козлиную кровь, непременно теплую и свежую. Но и в сем случае алмаз поддается токмо от великого множества ударов и быстрее разламывается наковальня, чем сей наикрепчайший камень.
Алмаз переходил из рук в руки. Все любовались его игрой, а громче всех восторгалась тетка. Она крутила алмаз, смотрела через него на огонь костра. Потом тетка положила камушек на скалу. Марья подумала, что она хочет проверить, как алмаз царапает каменную поверхность. Но тетка взяла булыжник и изо всех сил хлопнула им по алмазу, лежащему на скале. В мгновение ока алмаз разлетелся на мелкие крошки. Все ахнули.
– Ты что содеяла, курица? – вскочил со своего места Бабинов.
– Не настоящий алмаз! – надула губки тетка. – Сказано, что настоящий крепостию паче наковальни.
Александр Желябужский плюнул от досады:
– Прости, брат, на худом слове, токмо женился ты на дуре! И книга твоя дураком писана! Нешто ты не ведаешь, что алмаз зело тверд при истирании, но ломок при ударе, аки лед?
– Ведаю, но… – Иван недоуменно переводил взгляд с книги, лежащей у него на коленях, на разбитый в пыль алмаз. – Затмение нашло! Ведь в «Вертограде» писано, что славный римский муж Плиний учит, что алмаз крепче наковальни и молота.
– Плиний-млиний, – передразнил старшего брата Александр. – Тронешься скоро от своих книг! Давай их сожжем от греха! И лошадям будет легче.
Столь чудно начинавшийся вечер был безнадежно испорчен. Утром предстоял очередной переход через кручи. Чем выше в гору, тем болотистее становилась почва.
– Все в ваших местах не по-русски устроено! – изумлялся пятидесятник. – Под горой сухо, на горе топь. Рассказать в Москве, не поверят.
С вершины холма открывался дивный вид на Косьвинский камень. Но некогда было любоваться горой, синевшей вдали. Крутой спуск был не менее трудным, чем подъем. Оглобли телег подталкивали лошадей, которые скользили копытами по глине и припадали на ноги.
После затяжного спуска ссыльных ждало новое испытание. Широкая река Косьва бурлила между острых камней. Бабинов уверенно повел телеги через брод. Сначала было мелко, потом вода залила колеса. Лошади храпели, из последних сил вытягивая повозки, застревавшие в камнях. Сильное течение разворачивало телеги, норовя опрокинуть ссыльных в ледяную воду. Тетка на соседней телеге завывала от страха. Наконец, брод через Косьву был преодолен. Путники расположились на ночлег, занявшись сушкой промокших вещей.
– Отсюда путь направо, на Лялю и Падву, – говорил Бабинов. – Тут и таилась засада. Пытались хаживать с Косьвы прямо и, не ведая тайной вогульской тропы, попадали в самые пропастные места на Конжаковском Камне. Здесь еще цветочки, а вот там ягодки, токмо волчьи! Скала громоздится на скалу. Заберешься на вершину, под тобой облака. Не приведи Господь, застанет на перевале гроза. Молнии бьют не сверху, а снизу. И ветер столь лют, что немочно устоять на ногах, токмо встанешь на четвереньки, аки скотина, и чаешь окончания непогоды. И мыслю, мне бы тоже пропасть, когда отыскивал тропу, ежели не подобрал бы в Чаньвинской пещере волшебный оберег с Великим Полозом, каковый отдал тебе, государыня. То-то выли вогуличи, обнаружив пропажу. Знать, страшились идти мимо Конжака без оберега! Боялись, что заманят их внутрь камня.
– Кто заманит? – спросила Марья.
Бабинов нагнулся к ней, чтобы никто не услышал, и зашептал:
– Полоз, али ящер, что чеканен на обереге, хозяин здешних гор. Он умеет принимать человеческое обличье. Оборачивается стариком, и старухой, и малым дитем, но чаще пригожей девицей, которая подманивает охотников. И кто не соблазнится? Молодая девица неписаной красы, вроде тебя, великая государыня.
Марья улыбнулась на незамысловатую лесть вожа Сибирской дороги. Он же продолжал шептать, что пригожая девица облачена в зеленое русского покроя платье и носит черную косу до земли. Но приглядишься и узришь, что из-под подола хвост высунулся, по хребтине до половины черная полоска. И еще та примета, что бегут впереди нее зеленые ящерки, которые оборачиваются то в траву, то в камень-змеевик. Девица околдовывает мужиков. Умеет она завлекательно смеяться и притворно плакать. Слезы ее обращаются в самоцветы. Но все обман, ибо возьмешь их рукой, и они утекут меж перстами как капли воды.
– Нейдет из головы камушек, который ты, государыня, нашла на Чикмане. Ровно слеза из глаз девицы, хозяйки гор. Посверкал, а в руки не дался. Может, знак? На Конжак Камень нас не заманишь. Я вас проведу испытанным путем.
Однако страшный Конжак не захотел так легко отпускать проезжих. Когда ехали от Косьвы, день был солнечным. Конжаковский Камень казался мирным пристанищем белых тучек, облепивших его вершину. Но внезапно белые барашки посерели и выросли в стаю хищных волков, начавших стремительную погоню за путниками, уходившими от Конжака на Растес. Только что светило солнце, как вдруг стало темно. Поднялся сильный порывистый ветер. Стрельцы поспешили укрыться под раскидистыми ветвями кедров от надвигающегося дождя. Но вместо дождя из темных туч повалила снежная крупа. Каменистая дорога оделась снежным покровом, закружились снежные вихри.
– Господи, помилуй нас, грешных, – причитал стрелецкий пятидесятник. – Что за земля такая? Лето в разгаре, в Москве теплынь, а здесь метель!
– Не любо, полусотник? – смеялся Бабинов, привычный к резким переменам погоды. – Вестимо, здесь не Москва! Случается, что летом выпадет снег. Сибирь рядом, ее дыхание!
Снежные вихри пронеслись. Небо очистилось, и опять засияло солнце. Белая крупа быстро растаяла под солнечными лучами, и ничто не напоминало о снежной буре.
– Отпустил Конжак! – перекрестился Бабинов. – Ну, теперь недалече, дорога протравлена. Через три дня будем в Верхотурье.
Бабиновская дорога заканчивалась в Верхотурье. Когда выбирали место для острога, так и обозначили в росписи: «то место добре крепко, никоторыми делы влести не мошно». Действительно, город возвышался на скалистом обрыве извилистой и узкой реки Туры. Верхотурье было первым городом Закаменной страны, но его облик показался Марье мучительно знакомым. Как и большинство русских городов, переживших смутные времена, Верхотурье представляло собой пепелище. Только виною были не ляхи и литва, а сожгли город по пьяному делу ямские охотники, гулявшие в верхотурском царевом кабаке. Тем не менее кабак, ставший причиной пожара, был первой избой, отстроенной на пепелище. Он стал гораздо больше и все равно не мог вместить всех гуляк из погоревшей Ямской слободы.
