– Ой, навряд ли, родимый, навряд ли! – кряхтела бабушка Федора, едва удерживаясь на подпрыгивающей телеге.
Невыносимо досаждали комары, пауты и мухи, но злее всех была вездесущая мошка, от чьих укусов зудела кожа. Провожатые говорили, что к середине лета мошка и комары заметно присмирели. Если так, то страшно было представить, как зверствовал гнус в начале лета. Впрочем, было что вспомнить добрым словом на этом трудном пути. На холмах вдоль дороги росли кедры. Стрельцы набили полные сумы крупными смолистыми шишками, и опальные лихо щелкали сладкие орешки. На дорогу, прямо под копыта лошадей выскакивали жирные зайцы и сидели, не таясь, шевеля длинными ушами. Стрельцы били их из пищали под ворчание Бабинова, что не дело тратить на такие пустяки драгоценный порох и свинец. Места здесь глухие, все привозят издалека и ломят втридорога.
Бабинов жаловался царице на свою тяжкую долю:
– Устроил я для пригляда за государевыми грузами дворишко худой на Яйве, сколько дозволили скудные средства. Одна беда, пашни там нет, кормимся привозным хлебом. И на такую пустошь никто не идет. А жадные соликамские посадские и уездные людишки во всякие подати воротят с собою вместе. Спасибо, великий государь велел меня обольготить!
Марья усмехалась, слушая его речи. Она уже успела убедиться, что вож Сибирской дороги был из людей, коим пальца в рот не клади. Встречные ямщики кланялись Артемию Сафоновичу ниже, чем соликамскому воеводе. Никто из ямщиков не называл дорогу государевой, говорили просто – Бабиновская. Когда подъехали к его вотчине на реке Яйве, братья Желябужские присвистнули. Хозяйству Бабинова позавидовал бы иной боярин. Все радовало глаз в этой пустоши. Пашня, которой якобы не было, колосилась отменной рожью. Имелись в вотчине и сенные угодья, и крепкие амбары, и церковь Введения Пречистой Богоматери, в которой шли повседневные службы. В алтарь церкви Бабинов положил жалованную грамоту Михаила Федоровича, даровавшую ему земли вверх по реке Яйве на двадцать верст и вниз по реке на пятнадцать верст.
Владения Бабинова находились посередине государевой дороги. От Яйвы путь вел к Махневу, где был устроен ям для ямской гоньбы. Весь ям состоял из нескольких жилых изб для отдыха ямщиков, низкой конюшни для подменных лошадей и хозяйственных построек. На ямскую службу старались принимать людей добрых, не пьяниц и животом прожиточных. Они целовали крест, что служить будут без обмана и государевы грузы возить будут немешкотно. И крест целовали не где-нибудь, а на Москве в Ямском приказе. Лихим посвистом ямщики давали знать о своем приближении и лихо осаживали взмокших лошадей у ворот яма.
– Не соизволит ли государыня глянуть на пещеры, вроде той, где было вогульское капище? – спросил Бабинов.
Марья устала после тряской дороги, но любопытство взяло верх. Спросили пятидесятника, тот не возражал. Отрядил стрельцов для сопровождения, а сам завалился спать на сеновале. Дяди пошли с племянницей, радуясь возможности размять затекшие от сидения на телеге ноги. Надо было пройти две версты, но таким густым буреломом, что молодые стрельцы выбились из сил. Марья, хоть и спотыкалась от усталости, чувствовала себя совершенно счастливой. Пусть ноги наливаются свинцовой тяжестью, зато она идет самостоятельно. Никто не подхватывает ее под руки, не закрывает государыню от чужих взоров. Не скачут впереди стольники, не разгоняют плетью толпы людей. Стрельцы давно отстали и даже не пытаются ее догнать. Воистину, стоило попасть в ссылку, чтобы ощутить забытый вкус свободы!
Вход в пещеру находился под громадной скалой. По словам Бабинова, пещер было числом семь, одна другой глубже. Вож велел сделать из валежника факелы, чтобы осветить государыне путь. Узкий вход вел в самую толщу камня. Стены в причудливых подтеках, словно подземный огонь растопил камень и он стек, а потом застыл толстыми сосулями. Сначала пещера напомнила Марье подземный ход от Набатной башни к храму Василия Блаженного. Но узкий проход внезапно расширился, превратившись в огромный зал. Пещера оказалась двухъярусной. Марья стояла на уступе стены, словно в тайной комнате над Святыми сенями, откуда она через смотрительную решетку наблюдала за приемом сибирского царевича.
Зал пещеры был выше и великолепнее Грановитой палаты. Потолок напоминал раковину улитки, закрученную бесконечной спиралью. Никакой зодчий из Фряжской земли не смог бы столь дивно изукрасить потолок и покрыть стены тончайшими каменными кружевами. Марья спросила, кто создал сие чудо. Бабинов неуверенно ответил, что по-разному говорят. Будто пещеры вырыл Великий Полоз, каковый может обмениваться обличьем с человеком, но суть змий зеленого цвета и от его огненного дыхания обычный камень обращается в драгоценный змеевик.
– Нелепицу глаголешь, истинную нелепицу! – вскипел книжник Иван Желябужский. – В старинных книгах обретено сказание о звере мамонте, каковый обитает под землей. Оный мамонт переходит с места на место, очищая и приуготовляя путь имущими рогами. Сей зверь есть великостью со слона и больше, видом черен, имеет у головы два длинных рога, коими роет ходы и пещеры. О пище его не что иное мнят, как токмо сама сущая земля. О прирождении мамонтов рассуждают, что оставили их отродия израильтян, переселенные десять колен. Жиды, идучи чрез горячие места, множество слонов с собой вели. Овые от стуж околели, а овые закопались под землю, обросли шерстью и тамо пообвыкли.
Марье вспомнился слон, вставший пред ней на колени в Варшаве. Огромный зверь мог бы вырыть своими бивнями пещеру. Только жиды здесь при чем? Али растеряли своих зверей на пути в Варшаву? Между тем дядя поднял что-то с пола пещеры и торжествующе воскликнул:
– Зри, о чем молвил!
Он держал в руках окаменевший череп с устрашающими клыками. Похож на медвежий, но такого исполинского размера, какого не видывали даже самые опытные ловцы.
– Не дерзну пререкаться, боярин, – сказал Бабинов. – Вдоль Чаньвы много пещер, а в тех пещерах зело великое множество костей. Видывал я также, как из брега реки вода вымывала рога неведомого зверя в доброе бревно толщиной и в сажень длиной. Подходяще для подземного мамонта. Токмо Великий Полоз тоже не басня для малых ребят. Зри, что я нашел в Чаньвинской пещере. Вогуличи потеряли на капище, а после долго искали и вельми рыдали о потере.
Бабинов достал из-за пазухи позеленевшую бронзовую бляшку, на которой сплелись в узор разные звери. В их хитросплетении можно было различить то ли лося, то ли человека, попирающего копытами ящера.
– Волшебный оберег! Не вогульского дела. Мыслю, делали стары люди, а уж из каких земель они пришли и сколькими коленами, того не ведаю. Прими, государыня, в дар волшебную вещичку! Только спрячь подальше, вогуличи за ней охотятся!
